Чтение онлайн

— Все может быть, но приходится надеяться на лучшее, — Длинный посмотрел на часы. — Сегодня разведывать поздно. Давай встретимся завтра после обеда. Ты будешь дома?

— Лучше не здесь.

— Ладно, — впервые за весь вечер лицо Длинного озарила скупая улыбка, — а где?

— У меня, например, после двух, — предложил Самохин. Он уже определился относительно своего отношения к деньгам. Тут тоже не обошлось без подсказки жены Семена — лишних денег не бывает.

— Вот и хорошо, — закрыв за гостями дверь, хозяин отдался во власть запахов.

Сегодня ужин его заждался, как никогда.

Родись Тургенев попозже, то, вполне возможно, что в классическом романе Базаров оказался бы инопланетянином, так как конфликт отцов и детей — проблема вселенского масштаба.

За тридевять тысяч парсеков от Земли, в тридесятой звездной системе проживали на прекрасной болотистой планете Тохиониус, Фасилияс и необыкновенный вождь. Впрочем, в последнее время его необыкновенность уже здорово привяла. Аборигены частенько использовали электромагнитное тело для лечения нервных стрессов и прочих душевных расстройств, отдавая ему свое. Они справедливо рассудили, что вряд ли существует нечто более идеальное для длительных медитаций, тем более, что нужда в них неуклонно возрастала.

Причиной был никто иной, как Фасилияс. На текущий момент он из маленького головастого несмышленыша вымахал в здоровенного осьминога и старался пореже встречаться как с отцом, так и с вождем в любом его теле. Тот, правда, менял тела так же часто, как чередуют окраску болотные одуванчики — естественные, но, к счастью, безмозглые враги осьминогов, — и Фасилияс постоянно попадался.

— Я тебя вот таким помню! — со слезой во весь глаз говорил вождь и сдвигал щупальца до тех пор, пока промежуток между ними не составлял несколько микрон — таково было его представление о сперматозоидах.

— Рожал ты меня, что ли? — дерзил Фасилияс, проклиная как смутные фантазии, так и феноменальную память старого пня.

— А ты старшим не хами, с-сынок! — вмешивался в диалог Тохиониус и разговор съезжал на опостылевшие отпрыску рельсы поучений.

Однако общение с агрессивными землянами варварского племени оставило неизгладимые следы в психике Фасилияса и ему без труда удалось завоевать репутацию самого наглого осьминога на планете. Дошло до того, что он начал распространять нелепости о так называемой «физиологической ущербности» нации. У некоторых, разглагольствовал нарушитель гермафродитного спокойствия, семь полов, а у нас всего один, да и тот к сексу имеет весьма сомнительное отношение…

Рожавшим осьминогам старого закала такое нравиться не могло. Уходя медитировать, они в последний тхариузоковый раз предупреждали Тохиониуса, чтобы тот серьезно занялся воспитанием сексуального маньяка.

В конце концов, все это стало причиной приблизительно такого разговора:

— Слушай, чадо неразумное… — начал Тохиониус.

— Да, папулька, — отозвался отпрыск.

— Не сметь меня так называть! — прорычал родитель.

— Почему? — чистосердечно удивился Фасилияс. — Эй, вождь! Как ты своего старика называл?

— Папулька, — пробормотал вождь, затем крякнул и застеснялся под недружелюбным глазом Тохиониуса.

— Вот! — победоносно подняло пару щупальцев чадо. — Слыхал?!

— Дикарь! — прошипел осьминог.

— Но-но, попрошу! — вождь не привык долго стесняться.

— Ладно-ладно, — перебил его «папулька», — мы здесь собрались не для обсуждения космической этики…

— А зачем же? — поразился Фасилияс с таким видом, словно именно эти проблемы и только они мучили его давно и серьезно. Возможно, даже стоили ему нескольких бессонных ночей, что не могло не сказаться на здоровье самым пагубным образом. — Я не понимаю…

— Затем, чтобы ты объяснил нам, чем тебе не нравиться однополая любовь?

— Своей платоничностью, — немедленно ошарашил его отпрыск. — Ты сам посуди — никакого разнообразия. Сам себя, гм, опыляешь, сам себе родишь — где же любовь?! Нарциссизм какой-то сплошной!

От такого кощунства Тохиониуса конвульсивно передернуло. Плавно вскочив на напрягшиеся щупальца, он забегал земноводным пауком, а затем остановился, вытянул одно из них перед собой и рявкнул:

— Вон с планеты!!!

— Ты еще скажи — ублюдок! — окончательно добил его Фасилияс и вышел, не забыв гордо покачиваться и прихватить ключи от космического корабля.

Если бы Тохиониус мог, он бы плюнул вслед, но физиология не позволила по-человечески верно и однозначно выразить чувства.

У вождя на кончике языка вертелось нечто неопределенное, вроде того, что «кто кого породил, тому туда и дорога». Фраза была позаимствована из воспоминаний друга Михалыча, который в свое время рассказал, то есть, нещадно переврал ему сюжет «Тараса Бульбы». Наблюдая Тохиониуса в расстроенных чувствах, от подсказок он все же, хотя и не без труда, удержался.

Скорее всего, это было единственной причиной того, что непризнанный поджигатель сексуальной революции надолго покинул отчий дом живым и невредимым.

Суббота, 14 мая 1994 года.

Банк не работал.

Когда Длинный подошел к солидной двустворчатой двери, ему сообщила об этом безрадостная картонная табличка. На сером от частого употребления прямоугольнике так и было написано: «ЗАКРЫТО».

Он обошел вокруг здания. С другой стороны дома оказался черный ход, через который сновали туда-сюда люди в спецодежде. Между ними, мешая работе, расхаживал толстяк с озабоченным лицом. Дождавшись, когда тот отдалился от двери, Длинный, без труда придав себе такое же невеселое выражение, прошмыгнул внутрь.

На него никто не обратил внимания.

Через несколько часов, развалившись в кресле дома у Самохина, Длинный с нетерпением поджидал Саньковского, которому в окончательном плане отводилась немаловажная роль. Он курил и загадочно жмурился в ответ на вялые Димкины вопросы. Наконец, раздался звонок и в комнате появился Семен.

— Привет, экспроприаторы. Как дела?

— Дела у прокурора, — менторским тоном фраера ответил Длинный, — а у нас — делишки…

— У какого прокурора? — насторожился Саньковский. Ему совсем не понравилось такоеначало разговора.

— У районного.

— Он-то здесь при чем?

Со стороны трудно было понять то ли Семен в самом деле испытывает острый приступ тупоумия, то ли умело его симулирует.

— Пока ни при чем.

— Пока?!

— Да ладно тебе! Если все пойдет так, как я запланировал, то наших «дел» у него не будет.

— Хотелось бы верить, — пробормотал Семен и обернулся к Самохину. — Что он там напланировал?

— Не знаю, — быстро и честно ответил без пяти секунд сообщник, возможно, готовясь к очной ставке, а заодно и репетируя сцену чистосердечного признания.