Чтение онлайн

— Трус, да?

— А то нет?

— Пошли посмотрим, кто трус.

— Это точно? Тогда пошли.

Под забором глыбинского огорода лежали около часу. Прильнув к щелям меж досок, выстораживали, когда из огорода уйдет хозяин, поливавший какую-то зелень на гряде у самого дома.

Был вечер. Красное комолое солнце ложилось в болота Закамья и уже не давало тени. Оно чуть-чуть подкрасило верхушки тополей да мертвым пламенем вспыхнуло в стеклах домов. И это ненадолго. Скоро на месте заката разольется вечерняя заря и предскажет завтрашний день. Сегодняшний прожит.

Кама дохнула холодком. Глыбин наконец повесил лейки на стену амбара, застегнул верхнюю пуговицу на воротнике своей рубашки и, скрипнув тесовой калиткой, ушел во двор.

Не сговариваясь, мальчишки быстро вскарабкались на забор, помогли друг другу пролезть под колючую проволоку, натянутую в два ряда над забором, и спустились в огород. И сразу — чужая, запретная земля, чужая зелень, чужие подозрительные шорохи… А может, Глыбин обошел свою усадьбу и вот-вот накроет воришек, злорадно крикнув:

— Ага, попались!

Петька вздрогнул, будто услышал окрик, обмер. Нет, все тихо. Это был не голос Глыбина, а звук спружинившей проволоки на заборе. Геньку этот звук в нитку растянул по сырой борозде, заставил лечь щекой на ядовитую крапиву. От укуса ее загорело, зазудело все лицо. Слеза, выбитая из глаз, качнулась на ресницах. Будь проклят этот чужой крыжовник!

Осмотревшись, Генька увидел, что Петруха уже прополз через морковную гряду, забрался в кусты крыжовника, и только видны его торопливые, трясущиеся руки — они хватают ягоды. Крюк тоже осмелел. Пополз следом.

Обратно выбрались благополучно. Только Петька зацепился на заборе за гвоздь и располосовал правую штанину снизу до колена. Затем укрылись на берегу Камы за тарным складом и ели краденый крыжовник. Все страхи позабылись. Удачный поход прибавил храбрости.

— Не так уж и страшно это, — будто так, к слову, сказал Петька, вытаскивая из-под рубашки горсть крупных стекловидных ягод.

— А я тебе что говорил, цаца. Ты слушай Крюка. Мне еще не в таких переплетах приходилось бывать. Это что.

— Ах же ты, черт, — спохватился вдруг Петька, — ведь я ботинки забыл на свалке. Пойдем сходим, а? Вдвоем веселее. Пойдем, Генька.

— Отстань, рыжий, мне некогда. Давай покурим, и я пойду в город.

Петька от курева отказался и пошел один, хлопая порванной штаниной по голой ноге.

— Слышь, рыжий? Приходи завтра на Затонский, — крикнул вслед ему Генька и так же громко повторил свою просьбу. — Приходи — за яблоками пойдем.

— Катись колесом. Яблок я и без тебя достану.

Желая сократить путь до свалки, Петруха прошмыгнул через тарный склад и сразу вышел на Нижнюю улицу.

У каждых ворот на скамейках сумерничали старики и старухи. Над ними висела тишина долгого летнего вечера. Сверху из города, наверное, из городского сада, доплескивались мягкие звуки духового оркестра.

— Стой, прохвост, — словно собачонка из-под ворот, наскочил на Петьку старик Глыбин и схватил его сзади за ворот. От рубахи отлетело две или три пуговицы, и на землю посыпались недоеденные ягоды крыжовника.

— А вот вам, дорогие граждане, и мой крыжовник, — вопил над самым Петькиным ухом старик Глыбин. — Кровный мой. Ах ты, подорожник! Грабитель ты несчастный, — заливался он на всю улицу и тряс Петьку в великой злобе.

На крик его начали собираться люди. Подошел какой-то мужчина в широких флотских брюках, ловко подхваченных черным ремнем с медной начищенной пряжкой. Он посмотрел на Петьку, на его порванную одежонку и приказал Глыбину:

— Дед, ты пусти мальца. Твоего добра не убыло, если он съел у тебя горсть ягод. Ну!

— Граждане, — жалостливо запричитал Глыбин, — вот мой дом, и я вроде не хозяин его. Как же это, граждане? Сегодня этот варнак залез ко мне в огород, а завтра он оберет меня начисто.

— Какой разговор. Это пасынок Вигасовой, — тараторила седая жирная старуха, с тремя подбородками: — Какой разговор. Какой разговор. Это разбойник. Дай волю — по миру пустит. Какой разговор.

— Дед, отпусти, говорю, мальчонку, — требовательно гаркнул мужчина и решительно шагнул на Глыбина: — А ты, — сказал он Петьке, — иди домой и расскажи обо всем матери. А если еще попадешься — вот этим ремнем сам выпорю. Марш.

Петька не побежал, как того ожидали все, а неторопливо растоптал рассыпавшиеся по тротуару ягоды, поправил ворот рубашки и только тогда пошел от дома Глыбина.

А старик хлопал себя по студенистым бедрам и взвизгивал:

— Грабят. Будто я не хозяин. Раньше убивали за это. Я хозяин али нет?

— Какой разговор. Какой разговор.

Через три дня ребята пошли в школу. Петруха и Владимир оказались в одном классе. И тут, как дома во дворе, хороводил Молотилов. Сторожева он не замечал, как и раньше.

На первом уроке литературы учительница Клавдия Викторовна, седая, с добрыми глазами старушка, попросила, чтобы кто-нибудь из ребят рассказал о своем отдыхе, о самом интересном летнем событии.

Класс притих. Ребячье сердчишко, как малая птаха, то забьется неистово и часто, то приникнет и замрет. Вспомнить есть о чем и рассказать охота, но перед классом, перед новой учительницей оторопь берет. И думаешь, лучше уж просидеть на первый раз. Лучше послушать другого. Для этого надо спрятать от взгляда учительницы свои глаза.

Не поднял глаз и Петруха, но не потому, что потрушивал, как все. Ему нечем было вспомнить минувшее лето: в памяти стоял только черный день, когда Петьке сказали, что его мать утонула и отходить ее не удалось.

— Кажется, хочет рассказать Володя Молотилов, — объявила Клавдия Викторовна и улыбнулась, довольная своей догадкой.

Володя тихо вышел к доске, и губы его стали быстро шевелиться.

Петруха вначале не прислушивался к его речи, а только наблюдал за ним, но постепенно забыл об этом: заслушался красивым рассказом о Москве, о метро и речных трамваях.