Чтение онлайн

Полинка работает теперь крановщицей на заводе и славится своим голосом в самодеятельности, ездит выступать в область.

Сидя с вышиванием на пороге своего домика, она частенько напевает сильным, действительно замечательно приятным голосом.

И тогда старуха, прислушиваясь, растроганно кивает в такт у себя за окном. Она следит, как Полинка, отложив вышивание, идет за водой, придерживая от ветра подол, как задумчиво смотрит на бегущую в ведро струю, и ее тень раскачивается на кирпичной стене.

Под вечер, собираясь гулять. Полинка выносит большое зеркало и, примостив его на ящик с углем - а уголь ей завозят с завода самый лучший, "орешек", - охорашивается прямо во дворе.

– Полинка!
– кричит старуха в форточку.
– А, Полинка!

И через минуту слышится ленивое:

– Вы, что ли, звали, бабушка?

– Ты когда, Полинка, замуж выходишь?

– А-а, бабушка! На что? Очень надо!

– Крепись, умница. Выходи только за хорошего.

– Полинка!-опять зовет старуха.-Чего ж до сих пор свет не проведешь в квартиру?

Полинка пожимает плечами. Ведь дом-то на слом должен пойти, а ей обещана новая квартира.

– А между прочим, - говорит Полинка, - есть хлопцы такие, что бесплатно, проведут. Но раз сказали, что на слом, - так на слом.

Часто старухино окно загораживает легковая машина.

– Холерная твоя душа, - бурчит у окна старуха.
– Где-то живут, а здесь гараж устраивают.

Шофер, щуплый малый в замызганной кепчонке,-козырек свисает на бесстыжие глаза - то и дело ковыряется под окном в машине. Дородная женщина в атласном халате, с оголенными до плеч руками смотрит на его работу, грызя подсолнух. Зовут ее Дина Петровна, или, точнее, Дуся. Она и сама-то в этом дворе живет без года неделю - всего второе лето, как выменялась, а уже привадила сюда этого разбойника с машиной.

– Куда прешь, паразит!
– голосит в окно старуха Кечеджи.-Ай-яй-яй! Лень ему на горку подняться, как люди, в уборную, холера проклятая. Под дом направляется. Не хочется заводиться, а то бы я ему кирпичину пустила. Шофер называется!

А Дина Петровна тем временем ковыряет носком тапочки землю и гпыз^т подсолнух.

Она работает продавщицей в подвальчике, торгует вином в разлив, а по вечерам частенько гадает одиноким женщинам на картах.

Мать Полянки, толстая банщица с завода, громко, на весь двор корит ее:

– Брехни точишь! Чаруешь. Працевать треба.

И как только могло случиться, что у такой вот матери, у Дины Петровны, выросла Жужелка?

Утром, когда во дворе трясут половики, просевают золу, гремят ведрами, мать Полинки в валенках развешивает по холодку белье на веревке, а старуха Кечеджи выпускает во двор Пальму, белошерстную, взъерошенную, радостно и нетерпеливо вздрагивающую ("Иди гуляй, Пальма, на горку!"),-вот в такое обычное утро прошлым летом появилась во дворе эта девчонка.

Она сидела на корточках, прижав к плечу свою черноволосую головку и обхватив большое решето.

– Ты что же делаешь?
– не выдержала старуха.

– Здравствуйте, - сказала девчонка и бросила комочек спекшегося угля на землю. А зола сыпалась прямо на ее красные босоножки.
– Я, тетенька, жужелку выбираю.

– Сама ты жужелка и есть! Кто ж так делает?

Вздыхая про себя, - видно, некому в семье поучить девочку, - старуха показала ей, как надо встать за ветром, чтоб золу относило, и как держать решето. И та послушно и рассеянно повторяла за ней.

Она вообще немного рассеянная, эта девчонка Клена, или Жужелка, как с тех пор ее стала ласково звать старуха Кечеджи, а за ней и другие обитатели двора. Прошлой весной, например, когда еще только-только набухли на деревьях почки, она примчалась в школу, запыхавшись от радости, что первая в классе явилась в носках. Но тут же напоролась на осуждающее фырканье девчат. Никто из них и не собирался надевать носки.

Всего год прошел, а другое щегольство теперь у девчат - туфли на каблучке-гвоздике. А Жужелка все это по рассеянности проглядела. Но потом, когда она догадалась, что же произошло, взяла и отрезала косу в знак того, что детство кончилось.

Она выходит во двор, неся откинутую немного назад голову так мило, так доверчиво, и черные волосы сыпятся по ее стройным плечам, а на матовом лице сияют глаза.

Неудивительно, что Лешка Колпаков часами вертится на лавке, ждет, когда Жужелка пройдет домой из школы.

Когда она появляется в воротах в коричневом школьном платье и черном фартуке, с большим портфелем в руке, Лешка, встрепенувшись, вскакивает с лавки и мчится ей навстречу. Они подолгу стоят, тихо переговариваясь, и Жужелка перекладывает из одной руки в другую свой тяжелый портфель десятиклассницы. О чем они говорят? Не слышно. Только легко догадаться, как им интересно, как они заняты собой, и нет им сейчас никакого дела до всех взрослых, навязывающихся учить их умуразуму.

– Помнишь, Леша, как ты Томочку на коньках подбил и Томочка ушиблась и плакала?
– опускаясь рядом с ним на лавку, спрашивает старуха Кечеджи.

Томочкой зовут ее внучку, она теперь далеко, в Рязани.

Лешка крепко затягивается сигаретой.

– Бабуся, такое уж больше со мной не повторится. Это уж точно.

Старуха медленно сбоку рассматривает его.

– А ведь ты, правда, уж совсем вырос.
– И это открытие трогает ее. Теперь смотри не подкачай!
– с азартом говорит она.
– Человеком надо стать!

– Можете не сомневаться!
– Он выталкивает изо рта окурок сигареты и сплевывает на землю вслед ему.
– С чего только все об одном, сговорились, что ли? С утра до ночи только и слышу. Вот и вы, бабуся...

Да, он уже не тот, и Томочка больше не заплачет от его мальчишеского озорства. Теперь пришел черед плакать его матери, санфельдшеру с большим золотым пучком волос на затылке.

Когда летом во дворе она распускает над тазом свои волосы, готовясь мыть их, в этот момент, по словам старухи Кечеджи, она - форменная русалка.

– Поступишь работать - все деньги тебе будут, - сулит она сыну.
– Ты ведь любишь одеться, любишь повеселиться.

А то в присутствии Лешки принимается жаловаться соседкам:

– Что ему надо? Чего ему не хватает? Извел меня...

– Мамуля, хватит!
– строго говорит Лешка и рубит вот так рукой воздух и бежит за ворота в своих песочных узких брюках, скрываясь от слез и жалоб.

Отец Лешки убит на войне, но у него есть отчим, красивый, под стать матери, Матвей Петрович, Матюша, как она зовет его, - главный механик кроватной фабрики. Это очень выдержанный, даже тихий человек. Если он не сидит во дворе с газетой, то что-нибудь чинит, мастерит в сторонке, и всем соседям предупредительно первый кивает головой.