Чтение онлайн

Лидди дала ей платье, если его можно было так назвать. Бесформенный мешок из грубой ткани, тщательно заштопанный и пахнущий дешевым мылом. И она была за него благодарна. Гуннар нашел для нее матрас, а точнее, колючий тюфяк, из которого торчала солома. Савин не сомневалась, что он кишит вшами — и была благодарна. Она делила с Май комнатушку размером не больше чулана в ее адуанском доме, с планками, виднеющимися из-под потрескавшейся штукатурки, и пышным пятном плесени возле облезлой оконной рамы. Ей почти ни мгновения не удавалось побыть одной, но она была благодарна и за это тоже. Когда она оставалась одна, все то, что она видела и сделала в день восстания, затапливало ее ум, словно грязная вода дырявую лодку, накрывая ее с головой, так что она начинала чувствовать, что тонет.

Ей приходили мысли о том, чтобы попытаться выбраться из города, но, говоря по правде, у нее едва хватало смелости выглянуть в окно, не говоря уже о риске снова выйти на улицу. Савин обнаружила, что в конечном счете смелости в ней гораздо меньше, чем она самодовольно считала, когда шантажировала инвесторов, выбирала новый парик или провозглашала социальные смертные приговоры в салонах Адуи. Она всегда считала себя такой рискованной! Самой дерзкой женщиной во всем Союзе. Теперь Савин поняла, что все игры, в которые она играла, были заранее подстроены в ее пользу. Прежде ей никогда не доводилось рисковать собственной жизнью, и внезапно поднявшиеся ставки оказались для нее чересчур высоки.

В первые несколько ночей у них была свеча, но теперь она догорела, и единственный свет проникал в комнату от далеких пожаров. В городе постоянно что-то горело. Все припасы были на исходе. Лавки стояли разграбленные, богатые дома были ободраны до стропил. Порой ломатели приносили какую-то еду, но с каждым днем все меньше.

Савин всегда знала, что жизнь в трущобах не сахар, но если она вообще об этом думала, ей представлялась более романтическая версия. Версия, с которой было проще жить. Милые детишки, резвящиеся в канаве, заливаясь смехом. Добродушные старушки, варящие в котле похлебку из костей. Крепкие мужчины, хлопающие друг друга по плечам и поющие на несколько голосов старые добрые рабочие песни, сидя вокруг костра, на который пошли последние обломки их мебели. О дух сестринства и братства, о мужество, о благородство нищеты!

Как выяснилось, нет ничего романтического в том, чтобы гадить в ведро под взглядами других людей. Ничего такого уж воодушевляющего в том, чтобы откладывать куриные кости для завтрашнего обеда. Никаких особенно сестринских отношений между женщинами, рвущими друг у друга из рук объедки, извлеченные из огромных мусорных куч. Никакого благородства в том, что у тебя крутит живот из-за гнилой воды в колонке, в том, чтобы вытаскивать вшей у себя из подмышек, в том, чтобы постоянно мерзнуть, постоянно хотеть есть, постоянно испытывать страх.

И тем не менее, такая жизнь не пробудила у Савин жалости к людям, вынужденным жить так день за днем. К людям, населяющим множество подобных же зданий по всему Союзу — зданий, от которых она получала прибыль. Она всего лишь отчаянно желала никогда больше не возвращаться к такой жизни сама. Может быть, это значило, что она эгоистка. Что она испорченная. Даже злая. В день восстания, когда она бежала по городу, подвывая от страха, Савин поклялась Богу, в которого не верила, что будет доброй, если ей будет дарована жизнь.

Сейчас она была не против быть злой, если ей будет дарована чистота.

— Вы были в доме полковника Валлимира, — сказала Май.

Савин воззрилась на нее, выбитая из равновесия и неспособная это скрыть. Непрестанно донимающий ее гвоздик страха внезапно сделался нестерпимо острым.

— Ч-что? — просипела она.

— Вечером накануне восстания. — Май выглядела абсолютно спокойной. — Я подавала вам желе.

Взгляд Савин метнулся к двери, но из этой комнаты нельзя было выйти, не пройдя через другую. Где человек, у нее на глазах втоптавший голову другого человека в дорогу, ссорился со своей женой.

— Желе было ужасным, — пробормотала она.

— Я все пыталась прикинуть, сколько могло стоить ваше платье, — сказала Май.

Гораздо больше, чем эта комната. Скорее всего, больше, чем все это здание.

— У вас была другая прическа. — Девушка глянула на мышиного цвета пушок, начинавший отрастать на черепе Савин. — Парик?

— Их сейчас многие носят. В Адуе.

Итак, она знала, кто такая Савин. Знала все это время. Но никому не сказала. Савин сделала глубокий вдох, стараясь не показать своего страха. Пытаясь думать. Так же, как делала на встречах с партнерами. Когда торговалась с соперниками.

Май неторопливо кивнула — словно угадала, о чем думает Савин.

— Прекрасные платья, ужасные желе… Другой мир, верно? Вы спрашивали меня, что я думаю об этом городе.

— Ты отвечала… очень откровенно.

— Немного откровеннее, чем стоило бы, как я понимаю. У меня всегда с этим были проблемы. Впрочем, вы за меня заступились. Я подслушивала у замочной скважины и слышала, как вы за меня заступались.

Савин откашлялась.

— Это поэтому ты согласилась взять меня в дом?

— Хотела бы я ответить «да». — Май наклонилась к ней, сидя на кровати и свесив узкие ладони с коленей. — Но это было бы не до конца честно. Видите ли, весь дом Валлимира гудел от новостей о вашем прибытии. Все из кожи вон лезли, лишь бы только на вас взглянуть. Я знаю, кто вы такая, миледи.

Савин вздрогнула.

— Тебе не обязательно называть меня так.

— Тогда как мне вас называть? Савин?

Савин дернулась.

— Для нас обеих будет лучше, если это имя ты тоже не станешь употреблять.

— В таком случае… леди Глокта? — Май понизила голос до шепота.

Савин скривилась:

— А вот об этом имени лучше даже не думать.

Долгое время они в молчании смотрели друг на друга. У соседей кто-то принялся петь. Как всегда, что-то веселое — у людей было достаточно горя, чтобы еще добавлять его песнями.

— Позволь спросить… ты собираешься кому-нибудь рассказать об этом?

Май села прямо.

— Отец думает, что вы просто какая-то бродяжка. Мать догадывается, что у вас есть другое имя, но она никогда не угадает его. Лучше нам оставить все так, как есть. Если эта новость распространится…

Она не стала договаривать, и вполне справедливо. Действительно, не было нужды продолжать эту мысль. Савин вспомнила рабочих на своей фабрике, то, как они на нее смотрели. Толпа. Ненависть на их лицах. Она осторожно облизнула губы.

— Я буду… весьма признательна за твою сдержанность. Я… в огромном долгу перед тобой.

— Да, я знаю. И рассчитываю на это.

Савин вывернула подшитый край своего платья, чувствуя, как в ушах грохочет пульс — бум! бум! бум! — и засунула палец в отпоровшийся шов, выуживая серьги, которые были на ней в день восстания. Сперва одну, потом другую; непривычный блеск золота в полумраке комнаты.