Чтение онлайн

Я не ответил ей, не смог. Вернусь домой — обязательно напишу. Мне было очень трудно и больно читать ее письмо, оно свалилось на меня слишком неожиданно. Но теперь я знаю, как ответить. Я напишу: «Мне было тяжело читать ваше письмо, делайте что хотите, но веру обретите снова и немедленно сообщите мне об этом». Если даже такой человек не верит в бога, то что же делать всем остальным?

Или, может, она полагает, что верить в бога означает верить всему и всегда?

Много лет назад я, кажется, уже говорил об этом в одной своей книге: для многих из нас вера есть стремление к вере, умение смиренно принимать все сомнения, колебания, внутреннее смятение, периоды душевной пустоты и минуты слабости, но быть непреклонным в этом смирении.

Конечно же, есть на свете люди, идущие по жизни чеканным шагом. Как правило, такие люди слепо верят в самих себя. И на мой взгляд, они совершенно безнадежны. Я настолько привык сомневаться в собственных побуждениях, стремлениях и особенно в способностях, что, потеряй я хоть на время эту неуверенность, скорее всего, сошел бы с ума.

И уж коль скоро мне трудно поверить в себя — а себя я знаю, вижу, осязаю, — то чего тогда стоит поверить в бога, в учение церкви, в загробный мир? Я убежденный сторонник сомнения, поскольку считаю, что в нем — основа терпимости и взаимопонимания. И если бы когда-нибудь я впал в ересь, то предпочел бы ересь доктора Жункозы — постарался бы представить, как Христос мучается теми же сомнениями, которыми я терзался в молодости, которые посещают меня сейчас и которые не дают покоя моей доброй знакомой.

Не веря ушам своим, я поднялся с места.

Где-то там, внизу, зазвучала, и довольно громко, песня в исполнении «Битлз». Интересно, что за птица ее распевает…

Я подошел к окну и перестал верить не только ушам, но и глазам. Внизу стоял пикап, желтый, как… Да будет тебе, Мануэль, — просто желтый пикап, без водителя, зато оснащенный двумя громкоговорителями, из которых и лилась та самая песня. Потом чей-то голос вдруг завопил, что кто-то неизвестно где готов ликвидировать все залежи бог знает чего по смехотворной цене. Затем грянула другая музыка — зажигательный африканский мотив. Сначала я было решил, что это галлюцинация, но вдруг на память пришел один рассказ Буцатти, а следом за ним сцена всемирной катастрофы из научно-фантастического фильма: после разрыва бомбы, убивающей людей, но оставляющей в сохранности вещи, в городе, населенном мертвецами, продолжают работать телевизоры, магнитофоны и стереосистемы. Наконец из лесу, на ходу застегивая штаны, вышел мужчина, и я понял, что это просто-напросто один из тех представителей рода человеческого, которые могут существовать только при включенном радио и телевизоре.

И снова как каждый день: в дровяной сарай за головешками, в гараж — за всяческим хламом для растопки. Посмотрим на небо… Чуточку прояснилось, правда, солнце все равно уже село. И — домой, в свою нору, под затихающую вдали музыку.

Если в Женеву я возвращаюсь в следующую среду, то мне осталось всего четыре дня, сегодняшний уже не считается. Хорошо бы найти какой-нибудь особый замысел для будущей книги, которую я так и не начал и, очевидно, уже не начну, если только, вопреки своим же собственным намерениям, не состряпаю какую-нибудь халтуру. Дело в том, что мне бы не хотелось сочинять что-то вроде «Книги воспоминаний», или «Мыслей о днях минувших», или «Старого альбома». Нет, подобные вымученные творения меня не привлекают, я предпочел бы сделать живую, яркую вещь, где всего понемногу — и грусти, и надежды, и иронии, и задора. Вчера вечером мне пришла на ум несколько тяжеловатая «конструкция»: умирает старая женщина, и все, о чем она вспоминает на смертном одре, — мысли о прошлом — переплетается с рассказом о жизни маленькой девочки, которой впоследствии суждено превратиться в ту самую старуху. Тема прошлого и тема настоящего должны стремиться навстречу друг другу и в конце концов слиться в каком-нибудь счастливом эпизоде — сцене свадьбы или рождения первого ребенка, словом, в сцене простого житейского счастья, пусть немного банального — ведь разделенную любовь принято называть банальной. Эта сцена и станет финалом книги, несколько необычным финалом. С одной стороны, перед читателем пройдет жизнь девчушки, девочки, девушки, а с другой — вереница радостей, печалей, разочарований и горьких потерь, ожидающих счастливую невесту.

Кажется, вполне то, что надо.

Но при одном условии: если удастся найти ритм и стиль, способные скрыть костяк. В противном случае книга, построенная подобным образом, будет раздражать, как раздражает любая игра временными планами в духе Пристли. Для меня здесь имеется одна существенная трудность: я не знаю, кто я такой — писатель или образцовый служащий, не знаю, получился ли из меня достойный супруг и хороший отец, но уверен — я никогда не был и не буду ни молодой, ни старой женщиной и вряд ли сумею «влезть в шкуру» своей героини. Нет, я слишком многого не знаю, например во что одевались женщины прошлого века. Другой на моем месте восполнил бы этот провал тщательными исследованиями всевозможных источников, а так же втихомолку порасспросил бы окружающих. Мне такие методы претят. Я — вечный дилетант, целыми днями торчу на службе, питаю неискоренимую страсть к свободной импровизации и вряд ли на старости лет сумею изменить себя.

Но я поставил в центр повествования женщину только для того, чтобы избежать автобиографичности. Если вместо умирающей старушки будет умирающий старик, то получится, будто это я появляюсь на свет, лежу на смертном одре, выбираю спутницу жизни и т. д., — словом, получится самая обычная книга.

Нет, определенно стоит остановиться на варианте со старушкой, а в деталях, как всегда, положиться на Аделу. Адела — человек сведущий, хорошо помнит свою мать и бабушку, и потом, у моей жены удивительно ясный ум и добросовестный характер. Времени у нее сейчас полно — дома всего-навсего только пятеро детей и я (а я стою троих), да к тому же полное отсутствие помощников. Так что решено.

В эту же субботу, то есть завтра, я засучу наконец-то рукава и сделаю все необходимые наметки. Может, ради такого случая даже выглянет солнце, чего только на свете не бывает! Итак, надо будет набросать план событий — от настоящего к прошлому и обратно, — нарисовать генеалогическое древо моей героини, а также продумать всевозможные детали, которые, с одной стороны, отличали бы прошлое от настоящего, а с другой — придавали бы воспоминаниям живость и яркость, а мыслям о дне сегодняшнем — привкус сладкой грусти. Последняя фраза удалась: при всем моем уважении к мастерству служащих нужно признать, что ни один из них не выражается так изысканно и витиевато.

Да, если я вернусь домой, наметив хотя бы план романа, все траты — времени и денег — будут оправданы, и я не зря израсходую свой отпуск.

Хотя мне-то прекрасно известно, что все сказанное сейчас — ложь. Истинным оправданием этой поездки может служить только одно: если, вернувшись домой, в ВСА, в Женеву, в объятия Аделы, в мир, в общество своих детей, я вновь возлюблю себя, значит, время потрачено, не даром. Да-да, возлюбить себя таким, как есть, я — писатель, переводчик, служащий, bricoleur [41] , супруг, отец семейства. Ведь кто не любит себя, тот не любит и других.

Словом, ко мне вновь должно вернуться довольство собой.

Герой одной моей повести, написанной несколько лет назад, старый школьный учитель, избрал себе такой девиз: «Будем же радоваться», поскольку не решался сформулировать его по-другому: «Будем счастливы». Сам он был стар, пережил своего сына, а потому не мог ждать от судьбы счастья, а только радости. Мой герой умел радоваться и поэтому излучал покой и доброту. Слова «Будем же радоваться» имели успех у моих читателей (кстати, сколько их — два, три, тысяча?) и в то Рождество я получил от них три поздравительные открытки — две из Барселоны и одну из Манрезы — с пожеланиями удачи и веселых праздников. Все три заканчивались словами «Будем же радоваться».

Вот истинная цель моего затворничества, и неважно, вернусь я домой с книгой или без нее, с планом или без оного. Поэтому все то, что говорил святой Павел о любви, я хотел бы сказать о радости:

«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а радостине имею, то я медь звенящая и кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всякую веру, так что могу и горы переставлять, а не имею радости, то я ничто. И если раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а радостине имею, нет мне в том никакой пользы» [42] .

А теперь поужинаем.

И если обстоятельства позволят, то и порадуемся.

Вторая суббота в Вальнове. Хотя первую можно не считать — это был день приезда, к тому же всю ночь я работал, утром встал совершенно разбитый и в воскресенье с трудом пришел в себя.

Но сегодня я радуюсь жизни.

Потому что выспался (девять часов сна — настоящий рекорд!), хорошо позавтракал и набил трубку. Только вот погода меня совершенно не радует. Хороший хозяин в такой день собаку не выгонит. Впрочем, раз уж я решил довольствоваться тем, что есть, с погодой тоже придется смириться.