Зеркало Ноя
Шрифт:
А иногда он даже завидовал своим родственникам, погибшим в самом начале войны в белорусском гетто. Онито отмучились сразу и не гнили заживо долгие десять лет в страшных северных лагерях – достойных продолжениях ненавистного и не забытого Аушвица…
Горное эхо
О Сашкиной смерти Григорий узнал совсем неожиданно из телефонного разговора со своей тёткой, оставшейся в Брянске. Он и сам раньше несколько раз звонил другу, но у того то ли была какая-то неполадка с телефоном, то ли ещё что-то, но Сашку было слышно, а вот его нет. Хотя… что весёлого мог рассказать ему пенсионер, списанный из авиации по ранению, но так и не нашедший себя на гражданке после проклятого Афгана?
Не раздумывая ни минуты, Григорий тотчас собрался и ближайшим рейсом вылетел в Россию. Четыре с половиной часа полёта он угрюмо просидел в кресле в салоне эконом-класса и беспрерывно вертел в руках компьютерный планшет, на который перед вылетом перегнал все имеющиеся у него их совместные фотографии.
Вот их первый с Сашкой снимок. Конец семьдесят девятого года, самое начало ввода советских войск в Афганистан. Григорий только-только закончил универ и, отработав год в провинциальной газете, правдами и неправдами перебрался в столичную «Красную звезду». Оттуда одним из первых напросился в командировку на юг – уже было известно, что скоро начнётся буча в Афгане. А там есть своя газета Туркестанского военного округа «Фрунзевец», корреспондентом которой он и попал на фронт. Там же познакомился с улыбчивым рыжим лётчиком Сашкой, перебрасывающим десант из России к местам будущих баталий. А когда выяснилось, что они ещё и земляки, всё закончилось грандиозной пьянкой, и вот этой фотографией, не предназначенной для газеты. Другие снимки, что Григорий делал в войсках, безбожно ретушировались, а то, что он писал в своих репортажах, сто раз перекраивалось цензорами, многое вымарывалось… Впрочем, что об этом говорить, ведь даже сейчас, спустя столько лет, правда об Афгане никому не нужна, а кому-то и вредна до сих пор.
Следующая фотография с Сашкой сделана уже в марте восьмидесятого в провинции Кунар, откуда Сашка на транспортном самолёте переправлял назад в Россию грузы «200» и раненых солдат. Не было больше его традиционной улыбки, да и гулянки с ним уже не были весёлым и бесшабашным куражом, а скорее горьким и молчаливым пьянством.
Других афганских фотографий с Сашкой не было. Да их и вообще в его архиве осталось немного.
Потом всё завертелось и вовсе с какой-то неимоверной скоростью. Григория подловили на какой-то журналистской крамоле, и вылетел он с волчьим билетом не только из Афгана, но и из «Красной звезды». О Сашке не было никаких известий года три, но потом они неожиданно встретились дома, в Брянске. Григорий к тому времени уже работал в местной газете и звёзд с небес не хватал. Что-то перегорело в нём, и не хотелось никому доказывать никакой правды о войне. К чему, спрашивается, копья ломать, если даже на гражданке каждое твоё слово тридцать три раза перекручивает дотошный газетный цензор? Сашка же, оказывается, разбился при посадке в каком-то горном афганском ущелье, потерял глаз и сильно обгорел. После года лечения во всевозможных госпиталях и санаториях был комиссован на гражданку. Ко всем неприятностям, жена его бросила – кому, спрашивается, нужен инвалид с крохотной пенсией и без всяких перспектив как-то преуспеть в этой непростой и постоянно дорожающей жизни?
Трудно назвать дружбой взаимоотношения Григория и Сашки на гражданке. Характер бывшего бравого лётчика испортился окончательно: он и в трезвом состоянии был нелюдим и груб, заводился с пол-оборота и гнал от себя всех, даже Григория. Правда, потом извинялся, но ненадолго – до следующего раза…
Потом Григорий уехал в Израиль и почти двадцать лет не был в России. Первое время сильно тосковал, часто звонил оставшимся знакомым, но не жаловался, отлично понимая, что никто ему помочь не сможет, а излишняя и, скорее всего, неискренняя жалость унизительна. Плакать и признаваться в собственных неудачах – последнее дело…
Григорий вздохнул и захлопнул крышку планшета. Самолёт заходил на посадку в Шереметьево, и сквозь мутное стекло иллюминатора были видны посадочное поле с мокрыми канавками от самолётных протекторов на снегу, и крупные сырые снежинки, проплывающие в свете аэродромных прожекторов.
Выйдя из терминала на улицу, Григорий глубоко вдохнул воздух, слегка попахивающий автомобильными выхлопами, и огляделся по сторонам. Утро ещё проклёвывалось скупыми розовыми отблесками за крышами зданий, но и ночи уже не было – всюду суетились люди, кто-то усаживался в такси, укладывал вещи в багажник, кто-то закуривал первую утреннюю сигарету.
Поезд на Брянск отходил в полночь, поэтому у Григория был весь день. Это и хорошо – ему очень хотелось побродить по Москве, сравнить её с той, студенческой, двадцатилетней давности.
– На Калининский, – коротко бросил он таксисту, и они быстро покатили от светящегося беспокойного аэропорта по полутёмному шоссе к далёким огням многоэтажек, молодой порослью быстро заполнявших любые расстояния от московских окраин до самых отдалённых новостроек.
– Из командировки или в гости? – спросил его тощий таксист в мягкой вязаной шапочке. – Смотрю, с каким вы интересом по сторонам поглядываете. Давно в Москве не были?
– Давно, – вступать в разговор с ним Григорию не хотелось, и весь остаток дороги они проехали молча.
Вышел он у библиотеки Ленина. Немного постоял у широких ступенек, прикурил сигарету, перекинул сумку через плечо и медленно пошёл к перекрёстку.
– Стой, приятель, – раздался за спиной незнакомый голос.
Григорий обернулся и увидел двух молоденьких полицейских, направляющихся к нему.
– Предъявляем документики, – потребовал тот, что постарше, – и быстренько.
– В чём дело? – удивился Григорий. – Я что-то нарушил?
– Тебе потом объяснят. А сейчас документики! – Полицейский нетерпеливо протянул руку в чёрной нитяной перчатке. – А то много вас тут!
– Кого – нас? – Григорий пристально посмотрел ему в лицо, но послушно полез в карман за паспортом.
Реакция полицейского была неожиданной: он отскочил в сторону и потянулся к кобуре за пистолетом:
– Ну-ка, медленно руки вверх, а то без предупреждения открываю огонь!
– В чём дело?! Вы в своём уме? – удивился Григорий ещё больше.
– А вот про ум, кацо, лучше не надо! – огрызнулся второй, и тут же в его руках оказались наручники. – Оскорбление при исполнении…
– Да вы что, ребята?! Я только час назад прилетел в Москву…
– Откуда? С Кавказа, небось? – перебил его первый полицейский и скомандовал второму: – Надевай на него наручники и – в отделение. Там разберёмся, кто такой, откуда прилетел и с какой целью.
Григорий и опомниться не успел, как наручники защёлкнулись, больно защемив кожу на запястье. А первый, который вытаскивал пистолет, уже вызывал по рации подмогу. Григорий беспомощно огляделся вокруг, но никого поблизости не было. Какая-то старушка шла по перекрёстку, но увидела его с полицейскими и поскорее развернулась обратно.
– Ребята, это какое-то недоразумение, – быстро заговорил он, – я действительно только что прилетел из Израиля, и мне нужно на вечерний поезд до Брянска. У меня все документы в порядке – не знаю, что вам померещилось.
– Вот приедем в отделение, там и разберёмся, зачем ты приехал и что у тебя в кармане!
И тут Григорий взорвался:
– Да хватит, в конце концов, мне тыкать! Вы не имеете право задерживать меня только потому, что вам что-то померещилось! Отпустите меня сейчас же!
Парни переглянулись, и тот, который с пистолетом, угрожающе проговорил:
– Товарищ не хочет ожидать машину спокойно. Может его поучить… спокойствию?
И тут же в руках у него появилась дубинка.
– Всё, ладно! – не на шутку струхнул Григорий. – Поехали в отделение, там разберёмся. Но я гарантирую, что ваше самоуправство без последствий не останется!
– Опять хамит! – усмехнулся второй полицейский и замахнулся дубинкой.
Хорошо, что в снежном мареве Калининского проспекта показались огоньки полицейского пикапа. Через минуту он подъехал, и Григория грубо затолкали внутрь.