Зеркало Ноя
Шрифт:
Без особой радости встретили его на передовой. А ещё настороженней в штабе, когда выяснилось, что он еврей и к тому же младший лейтенант, хоть и рассказал он без утайки, как его дважды ловили немцы, и как он дважды от них уходил. Думал Юда, что останется воевать, и дальше бить ненавистного фашиста, но его отправили в тыл, а там особое совещание без долгих разбирательств вкатило ему, как изменнику родины, десять лет лагерей.
Как бы плохо ни складывалось, но жизнь продолжалась, и новоиспечённый заключенный стал строить железную дорогу Воркута – Хальмер-Ю по вечной заполярной мерзлоте, а потом попал в учётчики на воркутинские угольные шахты. От звонка до звонка отбыл свой срок Юда, потерял за это время жену, которая поспешно подала на развод, едва узнала, что её муж изменник родины. Видно, не настоящей женой она была ему, раз так легко решила расстаться. Да он и не тужил о ней. Сперва злился, а потом решил: чему быть, того не миновать.
Лишь об одном он не забывал все эти лагерные годы – об обещании, данном фронтовому другу. Потому после освобождения поехал не к выжившим после белорусских гетто и лагерей родственникам, а стал разыскивать молодую вдову Мириам. И самое удивительное, нашел. Шутка ли сказать – война семь лет как закончилась, громадные массы людей не раз перемещались на тысячи километров, и очень нелегко разыскать человека, жившего ранее на оккупированной территории и которого ни разу в жизни видеть до того не довелось. А ведь нашёл же, не пожалел ни времени, ни сил.
Все эти годы Мириам не теряла надежды, ждала мужа с фронта. Если бы похоронку получила, может, и сложилось бы всё иначе – семью завела бы новую, детишек нарожала бы, как-нибудь устроилась бы в жизни. Так ведь нет, ждала и не переставала верить, что возвращаются иногда пропавшие без вести, даже через столько лет, хотя подсказывало ей сердце: если бы Марик был жив, обязательно дал бы о себе знать, послал бы весточку.
Так и встретились два человека, два обожжённых войной существа, неустроенных и обездоленных, все эти годы надеявшихся на неизвестно какое чудо. Встретились – и больше не смогли расстаться. А что ещё оставалось двум неприкаянным душам?
Была ли между ними любовь? О том лишь им известно. Вероятней всего, это чувство родилось позже, годами кристаллизуясь из великой жалости друг к другу, одинаковости судеб и невозможности существовать далее в одиночку. Со временем они обжились, стали работать, получили квартиру. Но самой главной их драгоценностью были письма Марика – полтора десятка треугольников, которые тот успел написать жене с фронта. Память о нём свела их в нелёгкое послевоенное время, и они были ему безмерно благодарны за свою встречу.
Через год у них родился сынишка, и они хотели, было, назвать его в честь погибшего солдата, но уж больно тяжело было бы каждый день произносить это имя. Мальчика они назвали Ариком в память о ком-то из своих родных. А потом всё равно поняли, что, сами того не желая, дали сыну имя погибшего солдата, только без первой буквы…
Вернувшись домой, Арик тайком от родителей достал письма и перепрятал к себе в школьный портфель. Он уже решил, что возьмёт для музея пару фронтовых треугольников. Мама пропажи не заметит, всё равно этих писем она уже давно не перечитывает и вряд ли помнит, сколько их всего.
Хорошо бы отыскать в этих письмах какие-нибудь красивые слова о том, как непобедимая Красная Армия бьёт фрицев, как краснозвёздные ястребки бомбят вражеские эшелоны, как наши танки давят своими тяжелыми гусеницами отступающего противника, который трусливо тянет руки вверх и сдаётся в плен нашим бойцам. Но ничего такого в письмах не было. Об этом папа, переводивший письма, ему и сказал. Неизвестный Арику пехотинец по имени Марк писал маме о том, как тоскует по дому, как неуютно и тяжело ему в сырых окопах, но он надеется, что война скоро окончится долгожданной Победой, и все солдаты живыми и здоровыми вернутся домой к своим родным и близким. Всё это Арику было не интересно и уж никак не годилось для школьного музея.
Повертев в руках письма, написанные на незнакомом языке, Арик отложил их в сторону.
«Это, наверное, еврейский алфавит, – догадался он, – а письма написаны на идиш».
Мама как-то рассказывала, что в детстве училась в еврейской школе, и в их семье не только разговаривали, но и читали газеты и книги на этом языке. Однако прошло столько лет, смущённо добавляла она, и многое забылось, речь она ещё понимает, а вот сказать или прочесть что-нибудь самой уже трудновато. Арик и вовсе не знал на идиш ни слова, да его никто и не учил. Вряд ли этот язык когда-то пригодится, считали взрослые, а вот немецкий, который изучают в школе, другое дело. С ним можно врага бить.
– Возьму-ка я пару писем на идиш, – решил Арик, – прочесть их всё равно никто не сумеет, а я скажу, что они про войну, и написал их погибший герой. Ведь это действительно так…
Не дожидаясь, пока пропажу обнаружат, он помчался в школу к Моисею Захаровичу. Письма, бережно завернутые в газету, он положил для пущей сохранности в учебник.
– Моисей Захарович ушел, – сказали ему в учительской. – Если ты принес что-нибудь для музея, то положи ему в стол. Сюда все складывают. Да не бойся, всё будет в целости и сохранности.
У школьного крыльца Арик встретил Комодина, который волок большую картонную коробку, и на коробке почерком его отца было выведено: «В дар шкальному краеведческому музею от дважды героя Советского Союза Павла Комодина».
– Комод, чего тащишь? – не выдержал Арик. – Ну-ка, похвались.
Комодин-младший осторожно поставил коробку на землю, демонстративно вытащил пачку «Казбека» и закурил, не опасаясь, что его увидят из школьных окон. Любому другому за это влетело бы по первое число, но с Комодиным никто из учителей старался не связываться.
– Модель истребителя, на котором батя бил фашистов, – гордо сообщил он. Комодин знал, что этому экспонату будет уготовано в музее центральное место, но ему было всё же любопытно, что принесут остальные. – А ты что тащишь?
– Фронтовые письма погибшего героя, – ответил Арик. – Между прочим, Скворец притащил дедов орден. Сам видел в столе у Моисея Захаровича.
– Труба Скворцу, – со знанием дела заявил Комо-дин, – за такие фишки дед ему уши открутит!
Арик пожал плечами и ничего не ответил.
– Ну, я пошёл. – Не выпуская папиросу из зубов, Комодин поднял коробку и направился к школьным дверям. – Будь здоров, фронтовой почтальон!
Новую экспозицию школьного музея, собранную силами учащихся, было решено открыть через неделю, к концу учебного года и к началу каникул. Все эти дни Моисей Захарович ходил счастливый и праздничный, но никого из ребят в музей не пускал, обещая показать всё сразу, когда стенды и витрины для новых экспонатов будут готовы.
Неделю школа гудела растревоженным ульем. У всех было праздничное настроение, правда, его немного подпортил дед Юрки Скворцова, который приходил скандалить из-за ордена, и орден ему сразу же вернули. Других инцидентов не было.