Зеркало времени
Шрифт:
Теперь я понимаю и ещё нечто важное: не обращение к теме военных событий в прошлой войне и предчувствие серьезных событий в этом регионе земного шара в недалёком уже грядущем вызвало во мне впечатления и «воспоминания» об этом японском лётчике и перипетиях его жизни, а как раз моё с ним душегенное сродство предопределило мой интерес и к этому региону и к этой небезболезненной для меня теме. Да, тысячу раз — да, и я глубочайше уверен, что не наоборот! Ведь не ломаю я голову над проблемами Австралии или Африки.
Три остальных картинки я смог «увидеть» дней через двадцать после портрета лётчика и вида приближающегося, атакуемого им судна.
С фотографической чёткостью, то есть снова из подсознания, проявились перед моим внутренним взором два дерева с плотными кронами, возвышающиеся над декоративным, аккуратно подстриженным кустарником, обрамляющим садовую дорожку. Низина за ними была повита пеленой утреннего тумана, подсвеченного восходящим солнцем. Контровое освещение помешало мне понять по кронам, какие это были деревья, хвойные или лиственные. Если это были сосны, то возраст их не превышал двадцати пяти-тридцати лет. Может быть, увиделись японские сосны, кедры или криптомерии. Во мне возникло ощущение, что «я» смотрю на них из окна «моего» рабочего кабинета в родительском доме. Дом, почувствовалось, построен был отцом, не очень давно (в начале двадцатого века — о не отдалённости от меня этого времени я непроизвольно подумал в точности, как погибший японец), после русско-японской войны, в которой отец мог иметь заслуги, и после завершения строительства вокруг дома разбит был то ли парк, то ли сад.
«Я» родился около 1910 года и около этого времени, может, немного пораньше, был построен дом и был разбит вокруг дома парк. Где? На севере Хонсю? На Хоккайдо? Или в окрестностях Тойохары, города, который сейчас называется Южно-Сахалинском? Пока я этого не знаю. Только вряд ли южная Япония увиделась мне на картинке. Это был или центр или, скорее, японский север.
Очень не скоро я стал понимать, что дом отцом был построен, вероятнее всего, на Хоккайдо.
И ещё возникло ощущение, что отца-строителя их дома у того японского пилота рано не стало. Говорю: «у того пилота», — я все же не стану себя с ним целиком отождествлять, насколько это в моих силах, хотя сродство наших с ним душ весьма и весьма значительно. Не скажу: нашей общей души, потому что есть и какие-то отличия.
Домом, мне кажется, правила мать, не менее влиятельная, чем отец, и ещё более властная. Вероятно, вид из кабинета врезался в память японца в связи с какими-то его острыми переживаниями или глубоко взволнованными размышлениями у окна. Самый дом я пока «увидеть» не смог.
Сразу вслед за видом на парк я увидел новый «кадр»: молоденькую, лет двадцати-двадцати двух, прелестную японку. Невысокая, роста около среднего, плотная, но не полная. Чернобровая, с очень густыми, чуть вьющимися волосами. С европейской прической, в платье из шотландки. Настоящая красавица и очень мила. Удивили меня её глаза: на довольно скуластом японском лице глаза почти с европейским разрезом и длинными ресницами, с рисунком век, более характерным для белой расы, но очень живые, с бесиками, с весёлыми проказливыми бесенятами. Её, думаю, я тоже узнал бы по фотографии. Тёплое и несколько печальное чувство к ней возникло в моём сердце. О, он её очень любил.
Не стоит гадать о том, что испытала она, когда не вернулся он. Могут наложиться личные впечатления или переживания других людей, известных мне по этой жизни, а я слишком уважаю её индивидуальность и пережитое далёкой сегодня от меня и уже пожилой японкой. Боже мой, что я говорю? О чём думаю и о чём пишу?!
Лет десять тому назад я в эти дела не поверил бы.
Чуть позже, вновь подумав о ней, я отметил, что мои руки сделали непроизвольный жест, «потянувшись» к её лицу, чтобы разгладить ей густые брови. Возможно, эта интимная подробность характерна была для японца, но совершенно не свойственна для меня в моей жизни. Эта подробность известна не только погибшему японскому летчику, но и его любимой. Я, оказывается, волнуюсь. Я всё-таки волнуюсь…
Пятая и пока последняя чёткая «подсознательная» картинка явила мне детскую колясочку на парковой дорожке, посыпанной белым песком. Ручаюсь, что в моей нынешней жизни таких колясок я не только не видел, но и видеть нигде и никогда не мог, настолько непривычно для меня выглядят её примитивные очертания. Низенькая, на крохотных колёсиках, посаженных на оси, выступающие непосредственно из «кузовка». Таких чуть не полста лет нигде уже не делают. И «кузовок» и навесик над ним имели прямоугольные очертания, как если бы плетение стенок коляски из листьев бамбука или рисовой соломы было осуществлено по прямоугольному деревянному каркасу. Мне очень захотелось понять, кто именно, какой ребёночек был в этой коляске?
Дней через десять медлительно пришло ощущение, что в колясочке спала дочка, а «я» с «женой» разговаривал в стороне и посматривал на коляску. В этой жизни у меня два сына, но я всегда, чуть ли не с рождения, очень хотел иметь дочь. Не навевалось ли это подсознательное желание не до конца осуществлённым отцовством в «той» жизни?
В 2000 году от Рождества Христова, когда я пишу эти строки, «дочери», наверное, 55–56 лет, а «жене», то есть вдове погибшего японца, 76–78 лет, если она жива и если только виденные мной «семейные» картинки датируются 1945 годом, если я не ошибся в возрасте жены японского лётчика, рассматривая её давешний образ в моём подсознании. Может быть, и жива, ведь в Японии наивысшая продолжительность жизни в мире… По статистике, женщины Японии в конце двадцатого века в среднем живут более 82 лет. И я «не помню», до какого возраста детей их укладывали в коляску в то время, в той социальной среде и каковы были индивидуальные особенности «дочки» в младенческом периоде. Кстати, в какой социальной среде в Японии жил этот погибший лётчик? Судя по парку вокруг дома — в достаточно богатой и знатной семье. Ни имени «жены», ни имени «дочери», ни даже «матери» или «отца» пока не выплыло из моего подсознания. Мне только послышалось, что кто-то позвал «меня» по имени:
— Иосинори!
Однако мой персональный внутренний критик не преминул тут же саркастически заметить:
«А если так звали отца того японца или кого-то из его родственников? Или соседа… Приятеля… Однокашника… Сослуживца… Ты уверен, что правильно воспроизвёл услышанное имя в русской транскрипции, может быть, это имя правильнее написать Ёсинори, совсем с другой буквы русского алфавита? Или Йошинори? Кстати, а это — мужское японское имя? Точно — японское?»
Не знаю. В этой моей жизни я не знаток Японии.
Не знаю.
Ну и что, господин мой внутренний критик?
Ну и что?!
Для меня важнее то наисущественнейшее, что пришло вовнутрь ко мне от моего «предка». На что я должен обратить внимание и исправить, чтобы в следующем моем воплощении, буде таковое в свое время состоится… Что? Сделать сейчас и завтра — что? Изжить? И что именно изжить, исправить, чтобы не повторилось чувствительное кармическое воздаяние?
Что ж, пусть состоится в своё время и следующее рождение… Если состоится, доживём — увидим. Кроме того, здесь уже начинается моя личная тайна. Отношения только мои с Богом.
Не могу сказать, что новое постижение приковало к себе всё моё внимание и вызвало мои напряжённые размышления. Я постарался отнестись к тому, что мне открылось, спокойно. Однако с течением времени всё же возникла потребность получить ответы на вопросы, стеснившиеся во мне после «увидения» из кабины самолета приближающегося судна. И потребовалось понять, каким образом я могу получить информацию о том, что произошло сразу после гибели японского пилота? И насколько можно такой информации доверять? Таким образом, волнения вызывала во мне не открывающаяся информация, а скорее, её смысловое значение. Важна ли она для меня?
Волновало и волнует — а насколько можно доверять тому, что мне открывается?
Такая информация могла остаться в четырёх бессмертных тонкоматериальных телах погибшего лётчика и тем вероятнее, что она записалась туда в момент шока, вызванного «удивлением» от выхода тонкоматериальных тел и его души. Шок вполне мог быть вызван необычностью и неожиданностью впечатлений, охвативших душу, освободившуюся после смерти физического тела. Воспринимающим органом могло послужить тогда и в течение девяти дней после смерти физического живое эфирное тело. Значит, посчитал я, получить такую информацию, а не иллюзии, возможно в реальности. Эмоциональный всплеск мог позволить душе запечатлеть и донести всё, что тогда произошло, до моего подсознания. Душу мы только-только начинаем изучать, но кое-кое-что о её свойствах уже себе представляем.