Зеркало времени
Шрифт:
или Что автор узнал из мыслей госпожи Акико Одо, когда сумел точнее настроиться на восприятие её личности
Наутро госпожа Одо, проснувшись, против обыкновения, задержалась в постели, чтобы не отвлекаться ничем и хорошо подумать обо всём, что содержалось в её докторской диссертации по теории памяти, обсуждалось с коллегами на участившихся консилиумах, мало что полезного давших, а уж потом вставать:
«С тех пор, как я себя помню, мне всегда нравилось учиться. Мне нравилось получать, а затем самой находить объяснение вначале фактам, а потом и жизненным явлениям.
Мне нравилось ощущать себя умной, отличающейся, наделённой пытливым разумом. Но теперь всё чаще я, рассуждая, стала вязнуть в каком-то болоте, засасывающем и не выпускающем из себя. И стала молиться о вразумлении меня.
Наверное, это произошло закономерно. Потому, наверное, произошло, что я сама себя окружила миллионом условий и условностей. Пробуксовываю. Не там ищу. Не так ищу. Невежественный монах понимает больше, чем я. Находит простые понятные объяснения, словно детям сказки рассказывает. А почему — невежественный? Потому, что еле знает английский и почти не говорит по-японски? Это поправимо, только ему зачем? Что же я знаю о нём, что с такой лёгкостью вдруг взяла и посчитала его невеждой? И почему я, грамотная, высокообразованная, высокопрофессиональная Одо-сан, зашла в тупик? Что мешает мне почувствовать себя свободной и хотя бы помыслить, подумать свободно, без условностей, словно сказку и себе самой рассказать?
Я никогда не забуду, с каким сложным чувством впервые держала в руках человеческий мозг. Странно было осознавать, что у меня самой внутри черепной коробки такой же мозг, но живой, мыслящий. Наш посредник между вечным сознанием и данным на текущую жизнь телом, передающий телу веления сознания. А этот мозг, чужой, уже отработавший, умерший, лежащий в неумелых руках, стал препаратом; священным, но все-таки всего-навсего учебным пособием для студентов.
Мне тогда, ещё на втором курсе, казалось, что мозг устроен чрезвычайно сложно.
И на предметном столике оптического микроскопа гистологические срезы только подтверждали: да, сложно до чрезвычайности. А в электронном микроскопе нейроны, аксоны, ганглии, дендриты и прочие мозговые и нервные клетки, узлы и сплетения, укрупнившись из окружения, наоборот, стали казаться очень простыми — до видимых цепочек симпатичных молекул. Но ещё глубже, уже невидимый нам микромир — на уровне элементарных частиц, о которых лично я имею самое смутное представление, — предстает вновь бесконечно усложняющимся. Мы не знаем, что они, эти частицы, делают и как.
Нет, совсем не сложно устроен мозг, если рассматривать в изученном объёме и его строение, и физиологию и биохимические процессы, — но в изученном, освоенном объёме.
А меня и в студенческие годы смущало, что наука уже спешит-торопится разбираться в генном устройстве биологических тканей, в том числе и тканей отделов мозга, но проскакивает мимо самого существенного, скользит где-то рядом с тем, что интересно мне по-настоящему: а где же зарождаются, развиваются и сберегаются мысли? Переформулирую проблему: какими путями к нам приходит, сберегается, перерабатывается, усваивается и исходит от нас информация? Так я определила для себя, чем в жизни буду заниматься. «Я не смогу улежать, пора подниматься. И посоветуюсь с Такэда», подумала госпожа Одо и откинула одеяло. Автоматически проделывая все утренние процедуры, не переставала размышлять, периодически сверяясь с верной Джоди.
«Технология» мышления уже изучена: мысль зарождается или, точнее, приходит и заявляет о себе — мы её улавливаем. Мы общаемся с мыслью, знакомимся, оцениваем, какова она. Мы можем согласиться с нею — тогда следует действие. Если не соглашаемся, то откладываем на потом или забываем. Даже соглашаясь с мыслью, зачастую действие всё-таки откладываем на потом — таков человек. Ум наш медлителен. Действие необязательно.
Ещё в студенческие годы я обратила внимание на высказывания Альберта Эйнштейна относительно его собственной «технологии» мышления, относящиеся к далекому 1945 году. Немногим из живших и ныне живущих приходило в голову задуматься о том, как, собственно, мы думаем. Тем ценнее было натолкнуться на свидетельство высочайшего учёного авторитета, хотя и из другой сферы умственной деятельности, но внимательного, широкоохватно мыслящего, наделённого даром логически точного словесного изложения. Акико включила карманный компьютер, чтобы освежить в памяти признания гения:
«Слова, так как они пишутся или произносятся, по-видимому, не играют какой-либо роли в моём механизме мышления. В качестве элементов мышления выступают более или менее ясные образы и знаки физических реальностей. Эти образы и знаки как бы произвольно порождаются и комбинируются сознанием. Существует, естественно, некоторая связь между этими элементами мышления и соответствующими логическими понятиями. Стремление в конечном счёте прийти к ряду логически связанных одно с другим понятий служит эмоциональным базисом достаточно неопределённой игры с упомянутыми выше элементами мышления. Психологически эта комбинационная игра является существенной стороной продуктивного мышления. Её значение основано прежде всего на некоторой связи между комбинируемыми образами и логическими конструкциями, которые можно представить с помощью слов или символов и таким образом получить возможность сообщить их другим людям».
Не хотела бы комментировать. Не сомневаюсь в искренности рассказа. Но для меня сегодня ясно, что многое в процессе собственного мышления не до конца было понятно самому автору приведённого высказывания. Вероятно, и он не вполне был удовлетворён итогом своего анализа и пытался структурировать, чтобы продвинуться чуть подалее:
«У меня упомянутые выше элементы мышления — зрительного и некоторого мышечного типа. Слова и другие символы я старательно ищу и нахожу на второй ступени, когда описанная игра ассоциаций уже установилась и может быть по желанию воспроизведена. Как уже сказано, игра с первоначальными элементами мышления нацелена на достижение соответствия с логической связью понятий».
Оказалось, мне почти не на что здесь опереться. Великий физик-теоретик рассказывает несколько о другом, что сегодня уже не может, не способно мне помочь. От технологии мышления, оставшейся ему тайной, до технологии лечения мне здесь не перебросить мостка.
Мысли мы теперь научились косвенно «отслеживать», смогли регистрировать тонкую электрическую активность, сопутствующую мыслительной деятельности. Но регистрация побочного, хотя и параллельного мышлению процесса — это вовсе не регистрация мысли как таковой. А сами мысли? Память? Химическое вещество, содержащееся в нервной клетке, — это и есть память? Оно что — законсервировалось? Не подвержено никаким изменениям?
Ерунда. Химизм сопутствует мышлению в качестве одной из сигнальных систем, это во-первых. Химические реакции дают энергию для жизнеобеспечения клеток всего нашего тела, во-вторых. Но не в химии первопричина. Как «живёт» бит информации в ферромагнитной ячейке памяти компьютера? Здесь чистой химии нет, электромагнитный процесс. Собственно, и химия — это электромагнитные процессы соответствующих уровней, разрядов и категорий. Но важнее другое: у компьютера пока нет человеческого сознания. И у Бориса не включается, почти не работает его собственное сознание. В этом сходство. А в чём, в чём причина?
Биты и байты просто придуманы людьми, нет их в природе. Биты, байты, килобайты, мегабайты характеризуют ёмкость памяти. Информация возникает в компьютере будто из пустоты и исчезает, когда её стирают, тоже будто в пустоту. Или сберегается в ячейках, которые для машины придуманы и сделаны. И здесь, у мозга и у компьютера — различие и сходство. Наличие ячеек и у мозга, и у компьютера — общее. Одни сделаны, другие «не сделаны», а сотворены — различие. Но ни в тех, ни в других внешней информации на самом деле нет. Почти нет, кроме внутренней, сопутствующей самому материалу ячейки.