Чтение онлайн

Где же чёртовы тугодумы «Тандерболты»? Это их обязанность — прикрывать нас с тыла.

— Чиф, ещё пара нам в лоб… Облегченные они, что ли? О-ох… Командир, вон они, вон, прут парами по всему фронту!

Коротко рыкнула верхняя спарка крупнокалиберных пулемётов из колпака позади пилотской кабины. Их гул отозвался звоном и дрожью во всём теле корабля. Не выдержал новичок, «продул» стволы. Бесполезно — пока ещё далеко, но молодец Хаски, что не проворонил, вовремя обнаружил противника. Слева мою машину на скорости, с прижимом чуть книзу, обходит звено «Мустангов». Шестёрки их крыльевых пулемётов, а это реальная сила, тоже ведут заградительный огонь, трассирующими очередями разгоняя «Тони» и расчищая нам путь к цели.

— Робинсон, что там с горящим «Боингом»?

— Уходит, как может, обратно домой, сэр, — отвечает кормовой стрелок. — И да хранит его Господь… «Тандерболты» сбили одного «Тони». Другой смылся, сэр.

Голос негра спокоен и торжественно-деловит. Не наблюдаю за ним в полёте, но убеждён, что в хвосте моей «Сверхкрепости» он священнодействует. Иного я и не потерпел бы в собственном арьергарде. С той же искренностью, с какой склоняется перед капелланом, получая благословение, Робинсон приникает и к прицелу. А ведь мелкий, смотреть не на кого, щуплый негритёнок с двумя шариками выпуклых глаз. Вечно поддергивает форменные брюки, хоть носом не шмыгает. Но — ой какой снайпер!

— Через две минуты — боевой курс. Правее на градус, чиф-пайлот.

— Выполняю, Голдмен.

Диган оставляет управление, откидывается на спинку сидения, и я мягко и властно сжимаю свой штурвал ладонями в меховых перчатках. Я отдохнул и привычно приготовился к моей боевой работе.

Диган салфеткой вытирает лицо, оттянув маску, кажется, хочет что-то сказать, но перехватывает мой испытующе-предостерегающий взгляд и принуждённо улыбается.

Я промолчал. Занят. Высота — около предельной для имеющейся полётной массы. «Сверхкрепость» теперь почти на границе своей лётной способности: вялая, неповоротливая, в воздухе неустойчивая. Держать её трудно. Но я держу.

Над моей машиной, выше и ниже неё, в нескольких уровнях, расположились воздушные корабли соединения, перестроившиеся согласно предписанной Джиббсом диспозиции.

Вот-вот…

Сразу после сброса я, если уцелею, за счет крутого снижения сильно и резко разгоню машину, чтобы вынудить зенитчиков не успевать вводить в расчёты стрельбы всё новые и новые поправки, а самому как можно быстрее уйти от Японии на юго-юго-восток, в океан.

— Сэр, сзади, выше-слева, на три четверти… Кажется… Это — «Хаяте»! Японцы! Сэр, это восьмёрка «Хаяте»!

— Обрадовали, сержант Новак… Именно сегодня я не расположен к вашим шуткам. Робинсон, в чем там у вас дело?! Выплюньте чуингам!

— Нет причин для факта беспокойства, сэр. Ожидаю, когда эти блохи вползут в мой прицел, сэр. Разрешите заметить, до сброса бомб я не жую.

— Учту, что до сброса не жуёте. Где чёртовы «Тандерболты», Робинсон?

— Они догоняют этих подонков — «Хаяте», сэр. Не стал вас отвлекать. Факта действительной опасности нет, сэр.

Значит, неповоротливые «Тандерболты» опять чуть не проспали уже мою машину. Японские истребители «Ураганы — Хаяте» гораздо более серьёзные воздушные противники, чем «Тони». Они более опасно вооружены, чем «Тони», и уж точно быстроходнее наших громадных «Сверхкрепостей». «Ураганы» Ки-84 почти на равных дерутся с мощными семитонными «Тандерболтами», а на вертикалях, пожалуй, и посильнее, потому что намного легче.

Мой «Суперфортресс» задрожал, словно старый боевой конь при звуках битвы. В очереди крупнокалиберных пулемётов вклинивается резкий отрывистый лай кормовой авиапушки. «Значит, «Ураганы — Хаяте» уже за моим хвостом, и это по ним долбит из хвоста Робинсон».

— Через минуту боевой, — это голос Голдмена. — Чиф, сносит, ещё полградуса вправо.

— Выполняю.

Стрельба на «крепости» смолкает. Робинсон доложил, что небо сзади очистилось. Сержант Новак молчит, но пока не до него. Я сосредоточен, слежу, как могу, чтобы надо мной и подо мной не оказалось других машин. В то же время выдерживаю курс, облегчая работу бомбардиру Голдмену. Взошло некстати солнце на занимаемой самолётом высоте. Теперь мой огромный серо-серебристый воздушный корабль перестал сливаться с серым предрассветным небом, режимное время закончилось. Бомбардировщик хорошо различим из полумрака сумерек снизу, в сильно увеличивающие оптические прицелы вражеских зениток.

Быстрый взгляд влево-вверх: над «крепостью» с высоты обратно к материку устремляется модернизированный Ки-100, планёрными крыльями похожий на «Тони», но с двигателем воздушного охлаждения и цилиндрической носовой частью фюзеляжа. За ним гонится наш пузатый короткокрылый «Тандерболт» с мощнейшим двигателем, каких на моём «Боинге» целых четыре. Наверняка на пикировании «Тан» превысил шестьсот миль, то есть разогнался почти до тысячи километров в час. В секунду замечаю на его тёмно-синем борту между кабиной и белой звездой в голубом круге намалёванную грудастую розовотелую девицу в красных туфельках и с гитарой в руках. Девка весело скалит хищные, по-мужски крупные зубы. Японец горит. Его, скорее всего, зажгла пара «Мустангов», оставшихся на высоте.

«Тандерболт» уверенно настигает Ки-100 и бьёт его из всех своих стволов почти в упор. Из-под крыла японского истребителя отлетает стойка с колесом. Ки-100 медленно переворачивается и… вдруг разваливается, раздираемый на скорости бешеным потоком воздуха на клочки. От него отделяется мотор с неожиданно замершими лопастями воздушного винта. Облако взрыва догоняет и окутывает разлетающиеся куски бывшего самолёта и обрывки металла и фанеры. Пилот, видимо, убит парой секунд раньше. Теперь он вместе с машиной превратился в жемчужину в небе.

— Уберите снос! Полградуса вправо…

— Выполняю, капитан.

— Командир… Боевой!

С напряжением ожидаю этой команды штурмана, подсознательно опасаясь её пропустить. До сброса нельзя и на волосок отклониться от боевого курса, строго должны выдерживаться скорость и высота, иначе промажешь. И только услыхав голос Голдмена, с полусекундным опозданием я ощутил частые удары в фюзеляж снизу, треск разрывов снарядов из вражеской авиапушки внутри моего корабля, почти костяной хруст пропарываемых обшивок и сокрушаемых осколками силовых шпангоутов. С таким болезненным звуком захрустели бы мои собственные кости в хищных крокодильих челюстях. Нижние огневые установки молчат. Ничего не докладывает Робинсон, его кормовая пушка бездействует.

Атака на «крепость» снизу повторяется.

В момент наивысшего напряжения нервов перед бомбометанием ко мне внезапно приходит ясновидение. Или это состороннее видение, которое сродни ясновидению. Понимаю, что оно вспыхнуло на предельно обострившемся чувстве пространства. Потому что на миг от неожиданности открывшегося стало по-настоящему страшно. Но только на единственный миг. Словно со стороны, как несколько минут назад, когда на моих глазах остервенелые «Тони» избивали серьёзно повреждённую и едва отвечающую им огнём «крепость», я вдруг увидел мой собственный самолёт.

В прозрачном и чистом узком пространстве, ограниченном по сторонам вертикальными дымовыми колоннами — последними следами сгоревших машин, — распластал огромные крылья гуашево отчётливый на акварели утра светло-серо-серебристый четырёхмоторный самолёт. Солнце безучастно поблёскивает на стёклах кабины и смотровых выпуклых боковых блистерах, ослепительно сверкает в дисках винтов, бешено перемалывающих отточенными ножами лопастей стерильную пустоту стратосферы. Но самолёт застыл на месте, как будто увяз концами крыльев в колоннаде стоячих дымов. Недвижимо напряжены вздувшиеся, удерживающие его, серые инверсионные канаты. Они намертво вцепились, словно вмёрзли, в ледяной металл несущих плоскостей. Самолёт-гигант околдованно неподвижен на боевом курсе, а чуть пониже его, блёкло-салатовый на фоне палевых и дымчатых лоскутиков бесчисленных кварталов Токио, с места на место, не приближаясь, деловито переползает крохотный крестовый ядовитый паучок — «Хаяте» — порождение зловещего мрака в глубинах военных подземелий. Он прицеливается разнесёнными на щупальцах кроваво-красными с тонким белым кольцевым ободком глазками, отражающими блеск восходящего солнца, поводит крыльями, словно хищно раскрывающимися жвалами. Поднимает воронёно поблёскивающую головку с вытянутым к моему самолёту хоботком и выплёвывает из него невесомую огненно-жёлтую паутинку судьбы. Деловито, заботливо оплетает ею хвостовое оперение «Боинга», кабины оцепеневших, парализованных стрелков, израненное чрево не успевшей разродиться гусыни. Он уже вплотную подбирается паутинкой к самым крыльям, всё ещё удерживающим «крепость» в разреженном воздухе стратосферы, а чтобы жертва не вырвалась из липкого плетения паука, невидимый загонщик с земли с паскудным усердием помогает хищнику и щедро вываливает перед атакованной машиной пригоршни грубо-клочковатых, самопроизвольно разрывающихся чёрных и серых тоже ядовитых облачков, отрезая намеченной жертве путь к спасению.