Чтение онлайн

На другой день Кристоф зашел за Коном в контору издательства. По его совету он захватил с собой несколько своих произведений, чтобы показать Гехту. Они застали Гехта в музыкальном магазине возле Оперы. Гехт не шевельнулся при их появлении, холодно протянул два пальца Кону, вовсе не ответил на церемонный поклон Кристофа; затем, по просьбе Кона, перешел с ними в соседнюю комнату. Он не предложил им сесть и сам остался стоять, прислонившись спиной к нетопленому камину и устремив глаза в потолок.

Даниэль Гехт был сорокалетний мужчина резко выраженного финикийского типа, высокий, хорошо одетый, с умным и неприятным выражением холодного лица, хмурым взглядом, черными волосами и длинной четырехугольной бородой, как у ассирийских царей. Он почти никогда не смотрел в лицо собеседнику, разговаривал грубо, ледяным тоном, и это действовало как оскорбление, даже когда он просто здоровался. Дерзость его была скорее напускной. Конечно, в ней сказывался его презрительный нрав, но еще больше - его скованность и даже какая-то автоматичность. Евреи этого типа не редкость, и общественное мнение не склонно щадить их, расценивая как нахальство эту оскорбительную резкость, а между тем часто она является лишь следствием неизлечимой физической и душевной неуклюжести.

Сильвен Кон представил своего протеже с шутливой торжественностью, расточая похвалы его таланту. Смущенный таким приемом, Кристоф неловко переминался с ноги на ногу, держа в руках шляпу и рукописи. Когда Кон умолк, Гехт, до этой минуты как будто и не подозревавший о присутствии Кристофа, пренебрежительно оглянулся на него и, тут же отведя глаза, сказал:

– Крафт... Кристоф Крафт... Никогда не слышал.

Слова эти подействовали на Кристофа как удар кулаком в грудь. Кровь бросилась ему в лицо.

– Будет время - услышите, - со злостью ответил он.

Гехт даже бровью не повел и невозмутимо продолжал, как будто никакого Кристофа здесь и не было:

– Крафт... Нет. Не знаю.

Он принадлежал к числу людей, для которых вы - ноль хотя бы уж потому, что они с вами не знакомы.

Он продолжал по-немецки:

– Так вы из Рейнской области?.. Удивительно, кто только там не занимается музыкой! По-моему, просто все подряд.

Гехт хотел пошутить, у него не было намерения сказать дерзость, однако слова его покоробили Кристофа. Он собирался возразить, но Кон предупредил его.

– Прошу прощения, - обратился он к Гехту, - хоть на меня не взводите поклепа: я же ничего не смыслю в музыке.

– Это делает вам честь, - заметил Гехт.

– Если для того, чтобы вам понравиться, - нахмурившись сказал Кристоф, - нужно не быть музыкантом, я, к сожалению, вам не подойду.

Гехт, по-прежнему глядя в сторону, продолжал так же равнодушно:

– Вы уже что-нибудь сочинили? Что у вас написано? Lieder, разумеется?

– Lieder, две симфонии, симфонические поэмы, квартеты, сюиты для рояля, музыка для театра, - выпалил раскипятившийся Кристоф.

– В Германии много пишут, - с презрительной любезностью заметил Гехт.

То обстоятельство, что его посетитель написал столько произведений, а он, Даниэль Гехт, о них не слыхал, только усиливало его недоверие к молодому композитору.

– Что ж, я, пожалуй, мог бы дать вам работу, - сказал он, - коль скоро вас рекомендует мой приятель Гамильтон. Мы издаем в настоящее время сборник легких фортепианных пьес - "Библиотеку для юношества". Могли бы вы "упростить" нам "Карнавал" Шумана и аранжировать его для четырех, шести и восьми рук?

Кристоф взбеленился.

– Так вот что вы мне предлагаете? И это мне, мне!

Это наивное "мне" развеселило Кона; но Гехт принял обиженный вид:

– Не понимаю, что вас так удивляет. Это вовсе не легкая работа! А если она вам кажется слишком простой, тем лучше! Там увидим. Вы говорите, что вы хороший музыкант. Вынужден вам верить. Но ведь я вас не знаю.

Про себя он думал: "Послушать этих крикунов, так они заткнули за пояс самого Иоганна Брамса".

Не отвечая ни слова (он поклялся обуздывать свои порывы), Кристоф нахлобучил шляпу и направился к двери. Кон со смехом остановил его.

– Подождите, подождите же!
– крикнул он.

И добавил, обращаясь к Гехту:

– Ведь он принес несколько своих вещей, чтобы вы могли составить себе представление о нем.

– А!
– отозвался сразу поскучневший Гехт.
– Посмотрим, что это такое.

Кристоф молча протянул рукописи. Гехт небрежно скользнул по ним взглядом.

– Что это? "Фортепианная сюита"... "День"... Ах, опять программная музыка!..

Несмотря на кажущееся равнодушие, он читал очень внимательно. Он был отличный музыкант, прекрасно знал свое дело и ничем вообще не интересовался, кроме музыки. С первых же тактов он ясно почувствовал, кто перед ним. Он умолк, продолжая пренебрежительно перелистывать ноты. Талантливость вещи поразила его. Но природное высокомерие и задетое словами Кристофа самолюбие не позволяли ему выразить свои впечатления. Он молча дочитал рукопись, не пропустив ни одной ноты.

– Да, - проговорил он наконец покровительственным тоном, - недурно написано.

Самая суровая критика меньше бы оскорбила Кристофа.

– Я не нуждаюсь в ваших отзывах!
– раздраженно крикнул он.

– Мне кажется, однако, - заметил Гехт, - что раз вы показали мне эту вещь, то, очевидно, с целью услышать о ней мой отзыв.

– Совсем не для этого.

– В таком случае, - обиженно заявил Гехт, - я не понимаю, чего вам от меня нужно.

– Я прошу у вас работы, и больше ничего.

– В настоящее время я могу предложить вам только ту работу, о которой уже говорил. Да и то не наверное. Я сказал предположительно.

– И вы не можете найти ничего другого для такого композитора, как я?

– Такого композитора, как вы?
– оскорбительно-насмешливым тоном повторил Гехт.
– Позвольте вам сказать, что композиторы ничуть не хуже вас не считали ниже своего достоинства заниматься такой работой. Некоторые - я мог бы назвать вам имена, пользующиеся сейчас широкой известностью в Париже, - даже были мне за нее признательны.

– Потому что это холуи!
– крикнул Кристоф.
– Не воображайте, пожалуйста, что имеете дело с одним из таких господ. Неужели вы думаете произвести на меня впечатление своей манерой не смотреть в лицо и говорить сквозь зубы? Вы даже не удостоили меня ответом на мой поклон, когда я вошел... Но кто вы такой, чтобы так обращаться со мной? Да понимаете ли вы вообще в музыке? Написали ли вы хоть что-нибудь?.. И вы смеете учить меня, как писать, меня, человека, для которого вся жизнь в этом!.. Ознакомившись с моим произведением, вы не находите ничего лучшего, как предложить мне калечить великих композиторов и стряпать из их творений разную дрянь, под которую будут танцевать девчонки!.. Обращайтесь к вашим парижанам, если они так угодливы, что готовы слушать ваши поучения! А я предпочитаю околевать с голоду!