Чтение онлайн

Оливье задумчиво посмотрел на него и ответил:

– Без сомнения. В этом есть мужество, и оно вам по плечу. Но я - я ведь не такой.

– А я уверен, что и вы сильный, - отозвался Кристоф, - только по-другому. Впрочем, я затем и пришел, чтобы помочь вам быть сильным, если вы пожелаете. Я хочу, чтобы вы меня правильно поняли, и потому добавлю - и вы мне поверьте: я уже люблю вас, ничего не предрешая.

Оливье залился румянцем. Скованный смущеньем, он не нашелся, что ответить.

Кристоф рассматривал комнату.

– Плохо вы устроились. У вас что - только одна комната?

– Нет, есть еще чулан.

– Уф! Просто дышать нечем. И как вы ухитряетесь жить здесь!

– Привык.

– Я бы никогда не мог привыкнуть.

Кристоф расстегнул жилет. Ему действительно было трудно дышать.

Оливье подошел к окну и распахнул обе створки.

– Вам в любом городе должно быть трудно, господин Крафт. А по моим силенкам воздуха хватает. Дышу понемногу и везде как-то приноравливаюсь. Хотя, правда, бывает, что иной раз в летние ночи даже мне становится тяжко. Я просто боюсь их, и тогда я до утра сижу в постели, и мне кажется, я вот-вот задохнусь.

Кристоф взглянул на груду подушек, на усталое лицо Оливье и представил себе, как тот задыхается в ночном мраке.

– Переезжайте отсюда, - сказал он.
– Зачем вы сидите здесь?

Оливье пожал плечами и равнодушно ответил:

– О, не все ли равно - здесь или в другом месте?..

В квартире наверху затопали тяжелые башмаки. Внизу переругивались два раздраженных голоса. Стены ежеминутно вздрагивали от грохота омнибуса, проходившего по улице.

– Один дом чего стоит!
– продолжал Кристоф.
– Он насквозь пропитан грязью, удушающей вонью, чудовищной нищетой; как вам не противно каждый вечер возвращаться сюда? Разве вас не берет тоска? Я бы ни за что не согласился тут жить. Уж лучше ночевать под мостом.

– Я тоже мучился первое время. И отвратительно мне все это не меньше, чем вам. Когда я был ребенком и меня водили гулять, от одного вида этих грязных трущоб, набитых людьми, у меня сердце сжималось. Мной овладевал какой-то невыразимый ужас, в котором я никому не смел признаться. Я думал: "Если сейчас вдруг произойдет землетрясение, я погибну и навеки останусь лежать здесь мертвый", - это казалось мне самым страшным несчастьем. Я и не подозревал, что настанет день, когда мне самому, по доброй воле, придется жить в одной из таких трущоб и, вероятно, в ней умереть. Жизнь принудила меня стать менее прихотливым. А отвращение я испытываю до сих пор; но теперь я стараюсь забыть о нем; когда я поднимаюсь по лестнице, я затыкаю уши и нос - выключаю все органы чувств, я точно замуровываюсь в самом себе. А потом, смотрите - там, над крышей, видна верхушка акации. Я сажусь в угол - так, чтобы ничего, кроме нее, не видеть; в сумерках, когда ветер качает деревья, мне чудится, что я далеко от Парижа; никогда шум больших лесов не казался мне таким сладостным, как порою шелковистый шорох этих узорчатых листьев.

– Да, я так и думал, - сказал Кристоф.
– Вы вечно грезите; но досадно, что в этой борьбе с уколами жизни тратится на иллюзии та сила, которая нужна художнику - творцу жизни.

– Разве не такова участь большинства из нас? Да и вы сами, разве вы не растрачиваете себя на гнев, на борьбу?

– Я - другое дело. Так уж мне на роду написано. Посмотрите на мои руки, на мои плечи. Сражаться мне только полезно. Но вы - у вас не больно много сил; это сразу видно.

Оливье грустно посмотрел на свои руки с тонкими кистями и сказал:

– Да, я слабый, я всегда был таким. Но что же делать? Жить нужно.

– А чем вы живете?

– Даю уроки.

– Уроки чего?

– Всего. Репетирую по-латыни, по-гречески, по истории. Готовлю на бакалавра. Потом преподаю основы морали в одной из городских школ.

– Основы чего?

– Морали.

– Это еще что за чертовщина? В ваших школах преподают мораль?

Оливье улыбнулся.

– Ну конечно.

– И у вас хватает материала больше чем на десять минут?

– У меня двенадцать часов в неделю.

– Вы, должно быть, учите творить зло?

– Почему же?

– Чтобы узнать, что такое добро, вовсе не нужно столько слов.

– Или чтобы не знать.

– Пожалуй, верно. И, по-моему, это не худший способ делать добро. Добро - не наука, оно - действие. Только неврастеники занимаются болтовней о морали; первейшая заповедь всякой морали - не быть неврастеником. К черту педантов! Это все равно как если бы калеки вздумали учить меня ходить.

– Они проповедуют не для таких, как вы. Вы-то знаете; но ведь сколько людей не знают!

– Ну и пусть, точно младенцы, ползают на карачках, пока сами не научатся ходить. Все равно - на двух ногах или на четвереньках - лишь бы двигались.

Кристоф большими шагами мерил комнату, в которой и было-то не больше четырех шагов.

Затем он остановился перед пианино, открыл крышку, перелистал ноты, коснулся клавиш и сказал:

– Сыграйте что-нибудь.

Оливье вздрогнул.

– Я?
– отозвался он.
– Что вы!

– Госпожа Руссен говорила, что вы хорошо играете. Послушайте, сыграйте!

– При вас?
– сказал Оливье.
– Да я умру!

В этом испуге было столько наивности и непосредственности, что Кристоф рассмеялся, - рассмеялся смущенно и сам Оливье.

– Вот как!
– воскликнул Кристоф.
– Разве это может остановить француза?

Однако Оливье продолжал отнекиваться.

– Да зачем? Зачем вам это нужно?

– А я вам потом скажу. Сыграйте.

– Что же?

– Что хотите.

Оливье с тяжким вздохом сел за пианино и, покорный воле нового друга, который так властно ворвался в его жизнь, после долгих колебаний заиграл прекрасное _адажио_ Моцарта в _си-миноре_. Сначала его пальцы дрожали, и он едва был в силах нажимать на клавиши, но мало-помалу он осмелел и, воображая, что воспроизводит музыку Моцарта, открыл, сам того не ведая, свое сердце. Музыка - неверная наперсница: она выдает самые потаенные мысли тех, кто ее любит, - тем, кто ее любит. Сквозь божественный рисунок моцартовского _адажио_ Кристоф угадывал незримые черты, но не Моцарта, а еще неведомого друга: грустную ясность, улыбку, робкую и нежную, этого чуткого юноши - чистого, любящего, смущенного. Но в самом конце, когда мелодия, полная страдальческой любви, все нарастает и, дойдя до вершины, разбивается, душевное целомудрие помешало Оливье продолжать, - мелодия оборвалась. Он снял руки с клавиш и пробормотал:

– Больше не могу...

Кристоф, стоявший у него за спиной, наклонился, обнял его и докончил на пианино прерванную фразу; затем сказал:

– Теперь, мне кажется, я знаю, как звучит ваша душа.

Он взял молодого человека за руки и долго смотрел на него. Наконец промолвил:

– Как странно!.. Я вас где-то видел... Я вас знаю так хорошо и так давно!

Губы Оливье дрогнули: он чуть не заговорил. Но промолчал.

Кристоф все еще смотрел на него. Потом безмолвно улыбнулся и вышел.