Жанна де Ламотт
Шрифт:
– Да, они выручены от продажи ожерелья, но они принадлежат моему отцу, я точно знаю это…
– Как же так? – воскликнула княгиня, теряя самообладание. – Вы называете это ожерелье краденым и не смущаетесь тем, что вырученные за него деньги принадлежат вашему отцу. Разве это называется разговаривать так, как подобает дворянину?..
– Все это очень просто, – улыбнулся Саша Николаич, – ведь кардинал де Роган оплатил бриллиантщикам сразу всю сумму за ожерелье!..
– Положим…
– Значит, он один только может распоряжаться этим ожерельем или деньгами, вырученными за него?.. И вот, на основании его воли, мой отец, который был секретарем при кардинале де Роган, получил эти деньги в свою собственность.
– Но разве имеются на этот счет какие-нибудь данные? – кусая губы, произнесла княгиня, чувствуя, что почва уходит у нее из-под ног.
– О, да, – подтвердил Саша Николаич, – и если вы так интересуетесь этим, я могу вам сейчас показать неоспоримое доказательство. – Он встал со своего места, подошел к бюро, отперев верхний ящик с правой стороны и достал оттуда небольшую связку документов, обмотанную черной лентой. Он развязал ее, перебрал бумаги и, вынув сложенное вчетверо письмо, сказал:
– Вот, княгиня, позволите прочесть?
И он прочел:
«Дорогой аббат!
Вы пишите мне, что, по воле Промысла к вам в руки вместе с купленной вами мызой перешли деньги, вырученные за украденное у меня ожерелье, за которую я уплатил полную стоимость ювелирам. Поэтому Вы совершенно правы; деньги мои и я благодарю вас, что вы, как всегда, желаете доказать мне свою преданность, вернув мне эти деньги по принадлежности. Но, я думаю, Вы поймете, что все, связанное с этим несчастным делом об ожерелье, вызывает у меня слишком грустное и тяжелое воспоминание. Между тем я сознаю, что еще недостаточно вознаградил вас за Вашу долгую службу при мне, и потому прошу Вас принять эти деньги от меня, как слабый знак моего всегдашнего к вам расположения и благодарности…»
Письмо было подписано кардиналом де Роганом, а в левом углу внизу стояла печать с гербом Роганов и их девизом:
«Королем быть не могу, Быть принцем не считаю Достойным себя, Я есмь Роган.»– Вот вам, – пояснил Саша Николаич, – подлинное письмо кардинала к аббату Жоржелю, как тогда звался мой отец… Я думаю, что теперь всякие сомнения у вас должны исчезнуть…
Княгиня взглянула на подпись.
– Да, это – собственноручный почерк кардинала де Рогана, – сказала она, видимо, отлично знакомая с подписью Рогана.
После этого княгиня поникла головой и закрыла лицо руками. Потом, сделав над собой невероятное усилие, она поднялась, опустила вуаль и как тень выскользнула из комнаты, не произнеся больше ни слова.
Саша Николаич пошел было проводить ее, но вдруг услышал голос Ореста, появившегося опять в окне.
– Это была не она! – провозгласил Орест и поднял палец кверху.
– Откуда вы взялись и куда исчезли? – спросил его Саша Николаич.
– Очень просто! – пояснил тот. – Я лежал во прахе на земле под окном. Когда вы выглядывали из окна, вы не догадались посмотреть вниз. А я лежал внизу и всю вашу интересную беседу с княгиней слышал… Хотите знать, кто она на самом деле?
– Кто же?
– Графиня де Ламотт…
– Что за вздор!
– Очень может быть. Я это вспомнил по пьяному бреду… я лежал сейчас за окном, пока вы разговаривали, и мне пришло в голову, как я лежал под столом у маэстро Борянского…
– У кого?
– У известного маэстро бильярдной игры Борянского; разве вы не слыхали о нем?
– Нет.
– Как же вы, гидальго, отстали от общественных течений!.. Впрочем, мудрено, я же три дня отсутствовал и не мог вас просветить насчет означенного маэстро. Итак, лежа под столом в опьянении у маэстро Борянского, я был не замечен какими-то существами, одно из которых было самим Борянским, а другое осталось неизвестным, и услышал их разговор, как уже докладывал вам, как бы сквозь сон или полусознание… Это смешивалось с тем, что будто меня погребали… Но вот, лежа под окном, я вспомнил. Они упоминали, что приехавшая в Петербург госпожа де Ламотт явилась здесь под фамилией, ну как ее… княгини, вот что была у вас…
– Княгини Сан-Мартино.
– Ну вот именно, и я вспомнил и подумал даже, какая странность! Принчипесса Мария носит ту же фамилию… А впрочем все это мне, может быть, почудилось!..
– Вернее всего, что почудилось, – сказал Саша Николаич. – Госпожа де Ламотт, участница знаменитого дела об ожерелье, умерла в Лондоне…
– А все-таки, как эта княгиня напирала в разговоре насчет этого дела!..
– Что ж, вы думаете, к нам приехало привидение с того света, что ли?.. Насколько я знаю, привидения днем не гуляют и не велят докладывать о себе лакеям…
– Может быть, – пожал плечами Орест, – я в политику не вмешиваюсь… Но мне все-таки было бы занятно, что вот я, Орест Беспалов, и вдруг вхожу в сношение с историческими, можно сказать, личностями! Понимаете?! Вдруг слово Ореста принадлежит истории. Завидное великолепие, а?
19. Белый
То, что слышал Орест Беспалов и что он принял за свой бред, было полной действительностью.
Жанна де Ламотт приняла имя жены дука дель Асидо, княгини Сан-Мартино, и об этом говорилось у Борянского, когда Орест, не замеченный и забытый, лежал пьяным под столом, покрытым скатертью.
Вот как это случилось.
Приехав в Петербург, Жанна де Ламот остановилась в гостинице вместе со своей княгиней Гуджавели, с которой сделала весь переезд от Крыма до Петербурга почти безостановочно. Ехали они и день и ночь.
В Петербурге Жанна первым делом отправилась к одному из членов общества восстановления прав обездоленных, с которыми была в деловой переписке и адрес которого знала.
Он родом был, как и она, француз и в обществе носил синий цвет. Этот Синий очень удивился появлению Жанны де Ламотт, а она потребовала, чтобы общество немедленно озаботилось помещением для нее и достало ей вид на жительство, причем она соглашалась исполнять какую угодно роль – гувернантки или даже продавщицы в магазине.
Синий озабоченно покачал головой и ответил, что сам ничего не может поделать, но что он должен обо всем доложить Белому.
На счастье Жанны, доклад у Белого как раз был в день приезда ее, и Синий повез ее прямо к нему.
Белый, название которого, как заметила Жанна, вполне подходило к нему, потому что волосы его были белы как серебро, не выказал ничего по поводу неожиданного приезда Жанны. Она приготовилась к тому, чтобы защищаться от его упреков, зачем явилась незванной, приготовившись высказать в красноречивой речи все, чем, по ее мнению, было обязано ей общество, которое могло по ее указанию получить большие деньги, и не ее вина, если общество не дало ей самой действовать, а повело дело само и ничего не сделало толком.