Чтение онлайн

— Да, — последовал ответ.

— Любишь такой, какая я есть, с недостатками?

— Да.

— Правда?

— Ты не веришь мне?

— Верю… Я тебе верю…

Они стояли, обнявшись, на мосту. И тут Оливу, словно молния, пронзила ужасающая мысль. Она вырвалась, облокотилась на перила моста. Её била истерика.

— Ну что опять не так? — Даниил попытался её утихомирить. Олива вырывалась.

— Я не могу, я не могу! Между нами эта твоя… Никки… Ты ведь её тоже любишь?!

Он посерьёзнел.

— Да, я её тоже люблю.

— Вот видишь! А я не могу с этим смириться… не могу!!! Если б ты знал, как я её ненавижу за это… О, как бы я хотела, чтобы она умерла!!!

— Не говори так, — произнёс он, — Она очень хороший человек. Она друг мне… и мне больно, когда ты так говоришь о ней…

— Да, но она-то к тебе относится не как к другу. Гадкая, мерзкая фальшивка, она только и добивается, чтобы стать ближе к тебе…

— Ближе ко мне она не станет, — сказал Даниил, и это почему-то вернуло Оливе уверенность и успокоило её. Она крепко сжала его руки.

— Я ужасно люблю тебя. Ужасно! Ужасно!

— Ты сумасшедшая…

— Но ты же любишь меня и такой…

— Да, — он прижал её к себе сильнее.

…Они шли по городу в обнимку. По Воскресенской шли, как тогда летом, когда на ламповый ходили.

— Как и не было этих пяти месяцев, — сказала Олива, — Вроде как вчера лето было, и мы с тобой тут шли. И не расставались на полгода…

— Мы и не расставались, — подтвердил Даниил.

— Знаешь, я странная наверно… Но мне больно отчего-то. Так больно, что… впрочем, ладно, не обращай внимания.

— Слишком много счастья за один момент… понимаю… Ты, наверное, не привыкла к счастью. Как голодный человек, который враз объелся тортом.

— Да… — Олива искала, с чем бы ещё сравнить, но видела только снег у них под ногами, — Вот снег, например… Когда он тает на солнце, он плачет… Снегу тоже бывает больно…

Тем временем молодые люди уже свернули на улицу Тимме и остановились у гостиницы.

— Ну что, пойдём домой? А то поздно уже, — сказал Даниил.

— Нет, нет, только не домой! Лучше уж к Негодяеву…

— Нет, к Негодяеву ты не пойдёшь.

— Почему?

— Потому что уже поздно, и они там все пьяные.

— Ну и что? Я не хочу оставаться одна!

— Ты придёшь домой и ляжешь спать. Тебе надо отдохнуть.

— Я не усну, я не усну! Давай тогда здесь останемся, в подъезде!

— Ты сумасшедшая…

— А ты разве не знал?

— Пойдём, пойдём…

— Ещё чуть-чуть! Ещё один миг!

Олива крепко сжала его руку. Он привлёк её к себе:

— Ну чего ты? У нас ещё завтра целый день впереди!

— Я не доживу до завтра…

— Всего лишь несколько часов. Потерпи немного. Ты ляжешь спать, а я приду к тебе во сне. Хорошо?

Они стояли, обнявшись, и ещё полчаса никак не могли расстаться. Олива вцепилась в него мёртвой хваткой — клещами не оторвать.

…Стрелки на часах показывали половину третьего. Олива не могла уснуть — какое-то жуткое волнение охватило её. Пришла смска от Салтыкова: «Абоненент, ну ты чё недоступен? Звони мне завтра в пять часов. Мы пьяные! Очень!»

Через минуту она, быстро одевшись и схватив сумку, выбежала из гостиницы и побежала в сторону центра.

Салтыков и Паха Мочалыч стояли у подъезда и курили. Они только что проводили домой Немезиду, которая уже была так пьяна, что не попадала руками в рукава шубы, а ногами в сапоги. Битый час четверо парней, включая братьев Негодяевых, безуспешно пытались одеть её и выпроводить домой — Немезида ни в какую не хотела уходить.

— Нннет! Я хочу с Саней сфортогррафироваться! — пьяно орала она заплетающимся языком, дрыгая ногами. Сапоги, которые с таким трудом натянули на неё Паха и Салтыков, разлетелись по прихожей в разные стороны.

— Ну йооптыть! — застонал Салтыков, уже сам ослабевший от коньяка, — Зизи, ну я умоляю тебя… Ты же умница, ну будь моей хорошей девочкой…

— Нннет! Изззыди, супостат! — Немезида оттолкнула рукой его скуластую физиономию, — Я с Саней хочу! Вот он, мой Сааанечка… Дай я тя поцелюлююю…

— Я говорил, не надо было давать ей коньяку, — ворчал Павля на ухо Салтыкову, — Экой ты, господи!

— О! Я знаю, — нашёлся вдруг Салтыков и, обращаясь к Немезиде, фамильярным тоном, усвоенным им раз и навсегда с девушками, произнёс — А куда мы сейчас пойдём! Одевайся, Зизи! Щас мы к ёлке пойдём — будем хороводы водить, песни петь!

— Пойдём! — воодушевилась Немезида, — Пойдёмте к ёлке, будем петь песни!

Она дала себя одеть, парни приняли её под руки и повели. Ноги не держали её: она спотыкалась и горланила на всю ивановскую:

— Смотрите не уроните там её! — крикнул вдогонку Дима Негодяев.

— Да с чего! — ответил Салтыков, — Не уроним — всё нормуль! Зизи, правда нормуль?

— Ик! Ага…

Около ёлки на главной площади города толпились какие-то гопники и сидел пьяный гармонист. Салтыков и тут не растерялся:

— Маэстро! Песню!

Гармонист грянул плясовую. Салтыков схватил одной рукой Немезиду, другой какого-то гопника и через полминуты вокруг ёлки побежал сумасшедший хоровод. Бежали, ускоряясь всё больше и больше, и в конечном итоге один из гопников, не устояв на ногах, грохнулся наземь, а следом за ним, точно пьяные солдатики, упали остальные…

— Куча мала, ребята!

— Да, клёво сегодня отожгли, — смеялся Салтыков, когда они с Павлей уже отвели домой мертвецки пьяную Немезиду.

— Кстати, ну как тебе Олива? — спросил Павля.

— Олива? Ну… — Салтыков жадно затянулся сигаретой и засмеялся, — Чукча она и есть чукча. А впрочем, — хмыкнул он, загасив бычок, — Что-то в ней такое есть. Не находишь?

— Да, определённо есть какая-то изюминка. Глаза необычные. Вроде я её лицо где-то видел, и в то же время, что-то в ней нездешнее. И акцент…

— Мааасковский!