Жареный лед
Шрифт:
В зале поднялся ропот, и обливавшегося потом дежурного прогнали в зал. А мерзкие слова продолжали лететь из других уст…
Эти фальшивые излияния затянули меня в омут чуть отвлеченных размышлений. Накатила мировая скорбь. Сквозь однотонное бормотанье я с горечью стал думать о том, что сегодняшняя трагикомедия напоминает футбольный матч, который показывают в записи. Результат известен зрителю, остается созерцать неизбежное. А Вадик не любил футбол. Он любил лес. Боже мой, если бы на этом сборище находилась мама Околовича! Мерзавцы, подобные Ганину, не ведают пощады даже к безутешным матерям. Живо представил ситуацию: добрая, гордая Марья Николаевна и грязные интриги выхолощенных душонок. Невозможно. Поклялся в меру сил скрасить бытие пожилой женщины. Разве мог предположить тогда, что не исполню этой клятвы? Что никогда больше не увижу ее лица? Кажется, я уже говорил об этом. Так и не заставил себя переступить порог печального дома…
У меня, конечно, не оставалось сомнений: фарс — он и есть фарс. На сцене шел целый спектакль, созданный ГАВом и человеческой мерзостью. Нет, ну удивительно схоже с театральной постановкой! Тут и даровитый исполнитель (Витюля Шилков), и провальные (Леонтьич), и продюсер в главной роли (очень модно), и спонсоры. А как еще назвать комиссию из области? Были еще безгласные статисты, то есть мы. На что уходят творческие силы.
Кое- кто из соседей стал позевывать. Вот так: народ начал скучать. Значит, собрание на исходе. Значит, действо удалось. Кроме Птицы и меня, остальных, похоже, такой поворот дела устраивает.
Отутюженный ведущий под гул моих раздумий произнес резюме, в котором через два слова звучало: «Конструктивно,…извлечь уроки,…суть не в наказании», и задал формальный вопрос.
— Кто еще желает высказаться? (Это после него-то!)
Я дрожал словно в лихорадке. Минута-другая и поезд уйдет. Коллектив вынесет себе обвинительный приговор, и акула порвет сеть. С детства боюсь трибун и президиумных столов, сверкающих стеклом графинов. Стоит мне подойти к возвышению, и язык сковывает неумолимый панцирь. Или такую чушь порет, что вспоминать стыдно. Ну, неужели все промолчат? Чибис жалобно и заискивающе улыбнулся — он тоже не Цицерон. Я умоляюще обвел зал взглядом. А председательствующий, сложив листки протокола в папку, уже открыл рот, чтобы…
И тут с места поднялся Дмитрук. Уф, отлегло от сердца. Повори, Николай Иванович, милый, неси белиберду, делай бессмысленные объявления, только дай собраться с духом. Ведь если я сейчас не выступлю, то не прощу себе этого вовек.
— Погодите закрывать, — старший участковый обстоятельно прокашливается. — Да. Предлагаю занести в документ мою особую точку зрения. Если вся рота в ногу, то я, выходит, не в ногу… Так что занесите…
— А что именно? — у «дирижера» удивленно поползла вверх левая бровь.
— Я говорить не мастер. Другим по этой части в под метки не гожусь, — лицо Николая Ивановича было совершенно бесстрастным, — а вот рапорт на имя начальникА УВД написал. Там изложено в полном соответствии…
Участковый грузно сел в кресло. В воздухе повисла тишина.
— Разрешите мне добавить? — мой голос прозвучал как-то обреченно и жалобно.
Ну ладно, лиха беда начало. Коль кинулся в омут — не кричи: «Караул!» И молодец, что одолел эту проклятую робость, Не мог нахвалиться я на себя.
— Мне странно слышать, как за словесной шелухой потерялась нить обсуждения, — эту грандиозную фразу я готовил заранее. С чего-то ведь надо приступать. — Все здесь сидящие до собрания определенно высказывались по поводу смерти Вадима Околовича и других ребят. Всем нам отлично известен человек, из-за которого произошло столько несчастий…
Я настолько проникся мыслью о вине Ганина, что совсем забыл о Сенцове. Том самом, стрелявшим из карабина. Но наши мужики сразу поняли все правильно: десятки взглядов впились в Александра Васильевича. Он возвышался над кумачом стола со смертельно бледным лицом…
— Да, человек этот сидит среди нас и, к тому же, позволяет себе заботиться о памяти погибших. Честных, настоящих сотрудников, обвиненных сегодня и в глупости, и неумении, и самонадеянности. Что происходит?! Почему в коридоре мы говорим правду, а здесь соглашаемся с преднамеренными выдумками? Ладно, не буду кивать на других — скажу от себя. Высокомерие и пренебрежение к человеческой жизни, чужой, разумеется, в очередной раз проявленные Александром Васильевичем Ганиным, привели к известным последствиям. И тут, перед коллегами, я берусь доказать очевидное, а также найти объяснение «беспочвенному» преступлению Сенцова… И если не в этом месте, то в другом обязательно добьюсь справедливос- ти…
На оттаявшем языке вертелось теперь много фраз, но я выпалил эти и сразу же грохнулся на сиденье. Хотя, видимо, следовало стоя встретить возможный встречный удар. Вступить в полемику. А может быть, и не очень надо было. Мое задиристое обещание растормошило людей. Они загалдели, принялись переругиваться друг с другом. Подняв глаза на областного пижона, я понял, что достиг главного. По реакции личного состава он, безусловно, сообразил, что правду затереть не удастся. И когда Александр Васильевич попытался обратиться к нему, физиономия у представителя верхов стала каменной. Но ГАВ вдруг потерял нюх, стукнув кулаком, он зло прошипел:
— Надеюсь, участковый Архангельский отдает себе отчет в сказанном. Со своей стороны даю слово, что возведший на меня чудовищную ложь ответит перед законом. Кроме того, сообщаю собранию, что личность участкового Архангельского не внушает доверия. И об этом…
Но в помещении поднялся такой гвалт, что дяде Саше просто не дали закончить. Конечно, жалким блеяньем он напортил самому себе. Опускаться до сведения мелких личных счетов с побеждающим противником ему явно не стоило. Президиум (уже не спонсоры, а судьи) реагировал на реплику соответствующе.
Я мог торжествовать, но мне вдруг стало страшно. Влезть в свару с тертым-перетертым Паниным, да в столь серьезном деле — не шутка. И о чем ему не дали договорить? В последней фразе ГАВа я почувствовал скрытую пока, но вполне реальную угрозу. Что ждет меня впереди? Господи, сколь необычен нынешний день! Как объяснить поведение Николая Ивановича, Шилкова. Выходит, Дмитрук — настоящий человек, а остальные — трусливые подлецы? Да все ли так примитивно? А вдруг мой наставник решил нажить капитал на ганинском позоре? Во что верить? Впервые, пожалуй, за всю жизнь мне предстояло самому разобраться в чертовски запутанной ситуации. А тут еще внятная угроза дяди Саши…
Домой добирался в одиночестве, отшив с десяток спутников-доброхотов. У меня была твердая цель. Добрался до «Трех поросят» и хлобыстнул стакан водки. Однако спиртное почти не брало. В собственную квартиру заявился с диким запахом и светлой головой. На мать это подействовало сногшибательно; она сразу оставила меня в покое, а я заперся в своей комнате, достал стопку бумаги и начал строчить. Я писал журналистский материал, видимо, очерковый. Не пожалел красок и расписал последние события на всю ивановскую. Строчки летели из-под пера как бешеные. В тот вечер я поставил рекорд — пятнадцать страниц беспомарочного текста и украденный у Нилина заголовок «Жестокость». На следующий день я отправил писанину в центральный милицейский журнал…