Жареный лед
Шрифт:
«Нет в живых»! Хорошенькое дело! А что, Александр Васильевич имеет слабость к шумовым эффектам. Запросто устроит шоу, эстрадное ревю с участием областного отдела уголовного розыска. Будут меня гонять, как зайца, а потом выяснится, что гора родила мышь. Ведь ясно, что эта чепуха с финиковскими «визитками», вывалянными в грязи, — далеко не преступление века. Кстати, а почему я уверен, что именно гражданин Еропеев сорит золотом? Вдруг старушка, внучатая племянница графини какой-нибудь, обронила ненароком фамильное кольцо? И забыла — по причине жуткого склероза?
Порой я одергивал зарвавшееся воображение и приводил его, трепещущее, к прозаическому знаменателю: а где гарантия, что находка и впрямь стоит денег? Безделушка и все! Эксперты с мировыми именами, и те путаются с камешками. А мне, недоучившемуся студенту-заочнику, разве можно доверять оценку минералов?
Запутался я. Наверное, хотелось получить передышку и добросовестно проверить все возможные варианты, объясняющие появление колечка. Поработать без рвущего нервы контроля и не в сумасшедшие сроки. Мрачная тень выговора ослепила меня…
Чибис часто любит высказываться в том духе, что не ошибается лишь тот, кто ничего не делает… без ведома начальства. Я решил поискать исключение из этого блестящего правила. В конце концов аксиомы для того и существуют, чтобы плодить парадоксы.
Мною владело постоянное беспокойство. Я вспоминал не только чибисовские истины, но и классические. Больше всего опасался, что вступит в силу, кажется, библейский закон: «Нет ничего тайного, что бы ни стало явным». Живо представлял бесстрастное лицо Ганина, берущего у меня объяснение по поводу присвоения чужой собственности, совершения поступка, дискредитирующего звание сотрудника органов внутренних дел, и прочая, прочая, прочая…
Однажды Александр Васильевич приснился мне. Поистине кошмарное видение. Он был на белом коне в парадной форме генерала от инфантерии времен Марии-Антуанетты или, наоборот, Антуанетты-Марии, а может, королевы Елизаветы, в общем, шикарный до предела. Нестерпимо сверкая золотом мундира, Ганин наезжал на меня конской грудью и пугал громоподобным голосом:
— Лейтенант, где моя фамильная драгоценность? Презренный, ты заплатишь за низкое корыстолюбие!
Тут он вытащил из ножен, усыпанных алмазами, шпагу и ткнул ею меня в сердце. Но я не умер. Тогда блестящий генерал сменил гнев на милость:
— Скажу тебе как старший товарищ. Твоя ошибка — это отсутствие в работе учета и анализа. Ты недостаточно самокритичен, не контролируешь себя… — В этом «кадре» грозный воин вновь рассвирепел: — Где справка о состоянии прививок собачьего поголовья?!
От тихого ужаса я чуть не прикусил язык, потому что безнадежно запутался в бумагах и не сумел бы ответить на этот вопрос даже днем. К счастью, во сне появилась Татьяна и, действуя веником точно шашкой, слава богу, заставила ретироваться Александра Васильевича…
Едва проснувшись, я сразу начал творить глупости. Несомненно, под впечатлением кошмара. Суматошно прикинув, что сделано для розыска владельца ювелирной вещицы, пришел в ужас. За неделю проболтался о ней Шилкову, во-первых, и нагородил кучу несусветных версий. Повторяю, больше остального сбивало с толку то, что кольцо никто не искал. Да и ограблений подходящих сто лет не было: здесь золотишко из овощной палатки не возьмешь, а антикварных магазинов у нас, хоть лопни, не обнаружишь даже с лупой. Чтобы вовсе покончить с историей моей глупости, добавлю: предполагал я еще и недружественный акт, провокацию — подкинули взятку, а потом шантажировать будут. Но кому так уж очень мешает скромный участковый? Нет, определенно у меня начиналась мания величия. Нелепых догадок хватало. Единственное, по-моему, во что не верилось, так это в открытие культурного пласта минувших веков у «Трех поросят». Но до того я обалдел с кольцом, что ходил к ступенькам и зачем-то принялся ковырять палкой в злосчастной луже. Надо ли говорить: следов древней цивилизации под грязью не было…
И вот спросонок меня озаряет — надо войти в контакт с Аделаидой Снегиревой…
МАДАМ «ТРЕХ ПОРОСЯТ»
Шаг сделан. Я стою перед импровизированной стойкой. В штатском. Еще бы! Предстоит провести серьезную операцию, и я готов пойти на любые жертвы ради удачи. Мною даже получена индульгенция от мамы на случай, если вынудят употребить сухое. Исключительно в интересах дела…
С потрескиванием извергает ритмы «вертушка», на стенах застыли выкованные из металла полногрудые царевны с подносами, приглушенный свет. Явная претензия на высший класс. Но все какое-то ущербное, ненастоящее. Никак не улетучатся ароматы бывшей распивочной. И не одни ароматы. Жирные мухи, обшарпанные столики, грязные клочья занавесок и как завершающий аккорд — сама Деля.
Она занимает сумасшедшее количество кубических дециметров пространства. И словно в насмешку — маленькая голова с жалкой копенкой прожженных осветляющей химией волос. Полыхая золотым ртом, она цедит отшлифованные словечки: «Что для вас? Мелочь, будьте любезны». Пусть не обманется неопытный посетитель — вежливость до первого малейшего конфликта. Тут в ход идет иной словесный запас: «Погляди, какой грамотный! И когда эта пьянь повыведется!»
Аделаида не стоит у своего рабочего места, она над ним возвышается, словно монумент. Ее величие превращает меня в маленькую-маленькую букашку.
Подобную манеру держаться я подмечал у нашего криминалиста. Но он обычный пижон. В его исполнении роль владыки судеб — провинциальная самодеятельность. А Деля была ею, этой ролью. Я стараюсь высвободиться из магнетических пут, припоминая случаи массового недолива, организованные хозяйкой «Трех поросят». Все мы люди. И внешность африканского божка тому не помеха.
— Как дела? — заинтересованно спрашивает меня Аделаида.
— Сами знаете, они у прокурора, — настраиваясь на ее «волну», отвечаю я и пожимаю плечами, — у нас так, одни недоразумения…
— Давненько тебя не видала, — продолжает демонстрировать дружелюбие Снегирева. А что бы ей меня часто видеть, если на участке я зеленый новичок и с Делей встречался пару раз: при первом обходе и в отделении — она к следователю приходила.
— Начальство замучило, — довольно откровенно заявляю я и внутренне осуждаю собственную невыдержанность.
— Э-э, начальство, — пренебрежительно машет она рукой, и рой мух испуганно срывается с блюдечка, обложенного бутербродами, — не бери в голову. У них занятие вредное, вроде кнута подстегивать. Я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак. Слыхал, небось? Но не оби- жайся, это не про нас.
Осматриваю зал. Клиентов маловато. Кошу глаз на ценник — м-да, дорогое удовольствие. Белое столовое плюс скрюченный цыпленок. Джентльменский набор. Никто брать не желает. Что тут Деля плела про дураков?
— Застой в торговле? — на восточный манер следую этикету: сначала о здоровье, потом обо всем остальном…
— А мне и лучше. И когда эта пьянь повыведется! — она выуживает «фирменную» фразу. Привычка- вторая натура. От заигранных тирад Аделаида не сумела удержаться даже тогда, при нашем знакомстве. Едва переступил по рог, сразу донеслись «автоматные очереди», адресованные, по счастью, не мне, а горстке посетителей.