Чтение онлайн

Время от времени я заглядывал в контору Крамера. Леблан уже вполне дружелюбно здоровался со мной, но ничем не мог меня порадовать.

– Еще рано, – говорил он мне каждый раз.

Мне оставалось лишь с огорчением разводить руками и откланиваться. Но я сумел-таки подружиться с хозяином «Колеса фортуны», Реми Дюпюи. И в канун Рождества Христова, двадцать четвертого декабря, меня даже пригласили к нему домой – он жил во флигеле своей гостиницы.

Я накупил всяких деликатесов – здесь в магазинах можно найти весьма неплохие французские вина, хоть и не слишком дешево, – а также подарков для семьи Дюпюи – севрский сервиз для хозяйки, кольца с небольшими камнями для дочерей – им, по словам мсье Дюпюи, было семнадцать и шестнадцать, а для мальчиков, которым было десять и двенадцать, я купил калейдоскоп и небольшую подзорную трубу. Самому же хозяину я нашел неизвестно как сюда попавшую мейсенскую фарфоровую трубку. Не знаю, что сподвигло меня на столь дорогие подарки, разве что мысль, что все это будет включено в смету.

Тем не менее я на сей раз был образцом примерного поведения и не пытался соблазнить ни мадам Дюпюи (впрочем, если честно, она была не в моем вкусе), ни их дочерей (семнадцатилетняя, мадемуазель Алин, была очень даже ничего). Ушел я сразу после того, как зазвонили колокола, и мои хозяева засобирались на полуночную рождественскую мессу. Сам я отпросился – все-таки я был крещен в лютеранской церкви и вырос лютеранином. И хоть я ничего не имею против католицизма, я на мессы не хожу.

А на следующее утро, когда все уже спали, я решил прогуляться по утреннему Луисбургу и неожиданно увидел идущего мне навстречу молодого человека немалого роста, в котором явственно проглядывалась индейская кровь. Меня бы это не удивило – мало ли в Новой Франции метисов, но в открытом вороте я явственно разглядел православный крестик.

– Извините меня, – спросил я по-русски, проигнорировав тот факт, что мне когда-то пришлось позорно бежать из России, – неужели я вижу своего соотечественника?

14 декабря 1755 года. Галифакс

Майор Финеас Стивенс, Нью-Гемпширская милиция

Позавчера меня вызвал подполковник Чарльз Лоуренс, губернатор Новой Шотландии. Для меня это было неожиданностью – все время, пока я был фактическим командиром ополчения в Галифаксе, он меня подчеркнуто игнорировал – он, видите ли, дворянин и все такое, а я всего лишь выходец из семьи нью-гемпширских фермеров с юга штата, на границе с Массачусетсом. Даже когда я приходил к нему с просьбами военного характера, меня он даже не принимал, а говорили со мной – точно так же через губу – его клерки.

А вот сейчас что-то, несомненно, произошло. Я вошел в кабинет губернатора и был ошарашен его первым же вопросом, заданным на повышенных тонах:

– Мистер Стивенс! – Для него офицеры колониальной милиции таковыми не являлись, поэтому он обращался ко мне, как к штатскому. – Почему вы в таком виде?

– Ваша честь, я счел нужным прийти к вам как можно скорее, а сейчас на улицах по колено снега, и он все еще идет. Я, конечно, мог себя привести в порядок после этого, но мне было сказано, что вызов не терпит отлагательств.

– Все равно вы, как офицер – пусть и ненастоящий, обязаны следить за своим внешним видом. Но я вас вызвал не из-за этого. Почему о падении Кобекида я узнаю не от вас?

– Но, ваша честь, я впервые слышу об этом!

– Сегодня утром до Галифакса добрался рядовой, которому посчастливилось уйти из того проклятого форта. По его словам, подполковник Монктон сдал его без единого выстрела. Как прикажете это понимать?

Я мог сказать многое – например, то, что мне совсем не улыбалось оставаться в Галифаксе, когда остальные отправились в Кобекид. Конечно, кому-то нужно было командовать местным гарнизоном, но я подозреваю, что меня не взяли из-за подполковника Томаса Доти, командира массачусетской милиции. Когда мы по приказу Лоуренса выселяли акадцев из их селений и выгоняли их в чистое поле на все четыре стороны, я отдал своим людям строгий приказ не измываться над несчастными и ни в коем случае не трогать их женщин. Более того, мы разрешали им брать с собой по лошади или корове на человека и столько скарба, сколько они могли унести.

Но люди из первого же села были остановлены частями Доти, на дороге по направлению к Кобекиду, хотя массачусетским было выделено другое направление. Потом мы подошли к этому месту – везде валялись трупы – мужские, женские, детские, – над которыми роились мухи; эти сволочи даже не удосужились их похоронить. У женщин, кроме самых старых, как правило, была оголена нижняя часть тела; то же случилось и со многими девочками. Мои люди услышали шорох в кустах – там пряталась почти полностью обессилевшая от голода и ужаса девочка лет десяти. Она и рассказала, что убийцами и насильниками были люди «в белых и зеленых одеждах».

Ее мы накормили и забрали с собой, рассчитывая передать людям из ближайшей деревни, подлежавшей выселению; тамошние жители взяли ее с собой, так что не знаю, выжила она или нет. Но когда мы вернулись в Галифакс, я пошел к Доти и потребовал, чтобы с акадцами обращались достойно.

– Странно, майор, – усмехнулся тот. – Казалось бы, вы наш, англичанин, а теперь мне сдается, что вы в душе лягушатник. Впрочем, кто вас, нью-гемпширцев, разберет…

Я еле-еле удержался, чтобы не дать ему в морду, и лишь сказал, что то, что делают его люди, противоречит письменному приказу Лоуренса. Вот только ничего от этого не изменилось – мы больше подобных случаев не видели, но бело-зеленые то и дело хвастались своими «подвигами» в каждой пивной. Зато Доти меня возненавидел. Впрочем, и я массачусетских не особо люблю – свой первый боевой опыт я, как ни странно, получил не против французов и не против индейцев, а против наших соседей с юга, решивших, что наши земли на самом деле принадлежат им.

Тогда мой отец, Финеас Стивенс-старший, и организовал местную милицию, и я не раз и не два участвовал в боях. Свою землю мы отстояли – знаете ли, у нью-гемпширцев есть неофициальный клич: «живи свободным или умри», тогда как у массачусетских главное – подчинение фанатикам, ставшим во главе их церкви. Да что уж говорить, шестьдесят с небольшим лет назад там еще жгли «ведьм».

Вот так я и остался в Галифаксе во главе взвода своих ребят и чуть более сотни местных ополченцев, которые хорошо если знали, какой стороной нужно держать ружье и как его заряжать. А теперь, видите ли, я должен отвечать за трусость Монктона.

– Ваша честь, а вы уверены, что это не подсадная утка?

– Поговорите с ним сами, если хотите. Но я еще раз имел сомнительное удовольствие убедиться, что колониалы в военном деле ничего не стоят.

– Но, ваша честь, Монктон же не колониал!

– Он – нет, но почти все его люди – колониалы. Полагаю, что они бросили оружие и не оставили ему другого выхода.

– Ваша честь, тут не столь важно, кто виноват в случившемся. Нужно решить, как нам следует поступить дальше.

– А что нам остается делать? Вы, наверное, обратили внимания, сколько выпало снега? По всем правилам, боевые действия должны прекратиться до весны. Я же пошлю корабль в Англию с просьбой прислать еще людей, оружия и боеприпасов.

– Ваша честь, я бы еще послал кого-нибудь и в один из южных штатов, туда, где гавани не замерзают, и попросил бы их прислать людей и все необходимое. Это будет намного быстрее, чем ждать помощь из Англии.

– Нет уж, мне ваших колониалов хватило по горло. Значит, так. Ваша задача – укрепить цитадель на случай, если враг все-таки придет, хотя я в этом сомневаюсь. В любом случае по такому снегу это займет очень много времени.

– Ваша честь, позволите мне поговорить с человеком из Кобекида?

– Он в тюрьме – вы знаете, где это?

– Знаю, под зданием суда. Но зачем вы его туда поместили?

– За предательство и неисполнение воинского долга. Ладно, если хотите с ним поговорить, вот, – и он написал что-то на листе бумаги, посыпал его песком и передал мне. – Отдадите это охране, вас впустят.

В подвалах суда было весьма холодно и промозгло. Мне повезло, что я был тепло одет. Но у человека из Кобекида забрали все теплые вещи, и он сидел полуголый, охватив ноги руками, в углу камеры на охапке соломы и дрожал так, что было слышно, как стучат его зубы. Я не выдержал и набросил ему на плечи свою куртку – пусть мне и будет холодно, но иначе он в таком состоянии не сможет ничего сказать.