Чтение онлайн

– Давай. – Он взглянул на Сабу, и она запела под гитару. Пианист Клод добавил несколько мягких штрихов.

Не впервые Саба поразилась облегчению, которое ей приносило пение. Иногда только оно, и больше ничего.

– По-моему, в конце песни, – сказал Фелипе пианисту, – когда она поет про дождь, ты должен постепенно наращивать драматизм, вплоть до последнего такта. – Он продемонстрировал это на гитаре – шелковистую прогрессию нот, от которой у Сабы поползли мурашки удовольствия. Озан прав, музыканты великолепные. Фелипе остался доволен ею. В этот момент все остальное не имело значения.

После репетиции они спустились в помпезный бар, пили из маленьких стаканчиков турецкий чай и смеялись над двумя древними попугаями, которые сидели в клетке и, словно нищие старухи, бормотали турецкие ругательства. Фелипе курил сигариллу. Он сказал Сабе, что после войны их джаз-группа надеется снова поехать на гастроли и им понадобится вокалист. Северная Африка, Европа, может, Америка; они тут получили предложение от отеля «Тропикана» на Кубе, где играли до войны; сказочное было время, добавил он с печальной и мечтательной улыбкой. Названия стран пьянили ее, как наркотик.

– Мистер Озан нам очень помогает, – добавил Фелипе.

И вот теперь, вдобавок ко всем сложностям этого дня, она поймала себя на том, что с дрожью восторга ждет, когда начнутся концерты.

Он перечитал письмо, порвал его пополам и сжег эти половинки на пламени зажигалки.

«Дорогой Дом, – писала Арлетта своим детским почерком, – я надеюсь, ты не возражаешь, что я так к тебе обращаюсь. После того как Саба уехала, я не слышала о ней ничего, ни единого слова, и я волнуюсь. Может, она перешла в другую группу, или уехала куда-нибудь на другой фронт, или вернулась в Англию. Ее направили в Алекс записываться для какой-то там радиопередачи. Я написала ей, но она мне не ответила, а наша маленькая группа распалась из-за болезней, несчастных событий и пр. Думаю, она даже не знает, что наш бедный старина Вилли, комик, умер прямо на сцене. Впрочем, он всегда хотел умереть именно так. Я пыталась найти Янину, нашу танцовщицу, но она уехала, думаю, что в Индию. Сейчас, как ты понимаешь, трудно поддерживать связи.

Мне жаль, что я ничем не могу тебе помочь. Если я что-то услышу о Сабе, я обязательно сообщу тебе об этом. Мне ужасно ее не хватает, она веселая и очень талантливая. Если ты что-то узнаешь о ней, пожалуйста, сообщи мне.

Всего тебе хорошего,

Его немного утешили (хотя он понимал, что это нехорошо и высокомерно) школьный почерк и грамматические ошибки Арлетты. Актеры – публика поверхностная, необразованная, ненадежная и легкомысленная. Он заблудился, словно человек, попавший в зеркальный лабиринт. Мечты никогда не сбываются, если они слишком нереальные.

Летный опыт научил его видеть изъян в мышлении большинства людей. Люди видят фрагменты реальности и строят на их основе общую картину мира. Когда они с Барни и Джеко учили первые правила навигации, их инструктор проревел им пять слов – компас, магнитный, девиация, вариация, точный – и они проорали в ответ мнемоническую фразу «Коровье молоко дает вкусный творог». Не очень понятную посторонним, но принцип разумный: то, что кажется реальностью, может тебя обмануть. Гора, которая прячется за пушистым облаком, грозит тебе гибелью – нырнув в него, ты разлетишься на миллион кусочков. Цепочка звезд по правому борту может прикинуться желанными огнями аэродрома, а может танцевать, словно туземные девушки с гирляндами белых цветов. Никогда не принимай желаемое за действительное – как это случилось в их отношениях с Сабой.

Поэтому он написал небрежный, вежливый ответ Арлетте:

«Спасибо за письмо. Сообщи мне, если что-нибудь узнаешь. В обозримом будущем я буду находиться в тех районах, где размещены Королевские ВВС, так что письма лучше посылать либо в НААФИ в Вади-Натрун, либо в Веллингтонский клуб в Каире.

Желаю удачи,

Вот и все.

Когда Саба вошла 1 сентября в вестибюль отеля «Бююк Лондра», клерк вручил ей конверт с нотами песни «Ночь и День». Под обложкой нот лежала записка, написанная карандашом.

«Мы можем встретиться завтра по адресу улица Истикляль, 43. Я живу на втором этаже рядом с французской кондитерской. Поднимись по лестнице и сверни направо. Я буду там с 10:30.

Она с облегчением прочла эти строчки. Значит, она находилась тут не зря и скоро вернется в Северную Африку, а там все объяснит Дому. В это утро, лежа в благоухающей роскоши своего номера, она затаила дыхание, услыхав спокойный голос диктора Би-би-си: «Сегодня в Западной пустыне, где действуют Королевские ВВС, снова продолжались сильные авиационные бомбардировки».

Как всегда, сводки были намеренно туманными, но мозг Сабы быстро заполнил пробелы. Дом мог быть сейчас где угодно: страдающий, отчаявшийся получить помощь, а она тут нежилась в роскошном номере с розовым канделябром над кроватью, персидскими коврами и пушистыми белыми полотенцами в ванной. Из окна открывался вид на бухту Золотой Рог с плывшими по ней пароходами, на стройные минареты на горизонте. На завтрак она пила свежий апельсиновый сок и ароматный кофе со свежими круассанами, а еще она все время – что уж тут лукавить – с восторгом думала о репетициях со своей новой джаз-группой.

Если бы она могла забыть про Дома (чего она, конечно, не могла) и про войну, то эта неделя была бы в профессиональном отношении одной из самых интересных в ее жизни. Это ее немного смущало.

Фелипе, несмотря на сонный взор, щегольские усы и пьяноватую манеру держаться, был самым интересным музыкантом, с каким ей доводилось петь. Когда-то он начинал с фламенко в баре на задворках Барселоны и мог исполнить буквально все – старинные народные мелодии, джазовые стандарты и популярные эстрадные песни – с элегантной небрежностью, за которой скрывались точность и «нерв» его техники исполнения. Все музыканты в группе боготворили его, старались ему понравиться и прощали ему взрывы ярости, когда недотягивали до его требований. Перед войной, сообщил он ей своим надтреснутым от постоянного курения голосом, он жил в Германии, и у него была там семья. Озан услышал его впервые в Париже в казино «Гран Дюк» и потом задействовал свои связи, чтобы вытащить Фелипе из немецкой оккупационной зоны. Отсюда у них такая взаимная приязнь.

Общаясь с ним, Саба чувствовала прилив уверенности в себе, особенно после придирчивого Бэгли. Она обнаружила, что Фелипе доволен ею и принимал ее почти как равную, как певицу, способную учиться и далеко пойти. Никаких слов на этот счет не говорилось, но она видела подтверждение в его глазах, когда они пели дуэтом, и чем чаще она это видела, тем лучше пела.

Вчера, на их последней репетиции, он аккомпанировал ей на фортепиано. Она пела «Почему ты не можешь жить нормально?» [125] , и у нее возникло очень странное чувство, знакомое, вероятно, только музыканту. За четыре-пять тактов они вошли в ритм, такой совершенный, что ей казалось, что она танцевала с умелым партнером. Всегда сдержанный, Фелипе закрыл глаза и завопил от удовольствия, а у нее потом еще долго ликовала душа. Ей ужасно хотелось повторить это вечером на концерте.

После завтрака она перечитала записку Клива, запомнила номер дома на улице Истикляль, а потом, понимая некоторую нелепость своих действий, принесла в свой номер коробок спичек и сожгла записку над унитазом. При виде исчезавших в водяной воронке черных хлопьев ее настроение улучшилось, но холодок под ложечкой так и не прошел. Неожиданно для себя она занервничала при мысли о том, что увидит Клива, да к тому же меньше чем через девять часов (она сосчитала это по своим наручным часам) начнется их первый концерт в доме Озана, и она будет там петь. Даже Фелипе вроде бы волновался. Его губы дергались, когда он пытался улыбнуться, – сейчас у него не было ни дома, ни другой работы. Вчера он предупредил всех, что Озан при всей его демократичности отчаянный перфекционист, и если концерт ему не понравится, он просто выкинет их из своего списка.