Чтение онлайн

По крайней мере в Райли у меня были друзья в школе, а здесь, когда я садилась за стол в кафетерии, девочки делали такие лица, будто учуяли что-то плохое, и отодвигали подносы подальше от меня. В большинство дней я прикидывалась, что у меня болит живот, и проводила время в кабинете медсестры, рисуя все больше звездочек и сердечек на руках.

На переменах Говард постоянно меня преследовал, напоминая, что он мой Друг по Рюкзаку, и выдавал сотню вопросов в минуту.

Навещала ли ты когда-нибудь своего папу в тюрьме?

Почему твоя сестра тоже не переехала сюда?

Хочешь немного моих «Библейских долларов»?

Иногда я отвечала ему, иногда – нет.

Казалось, с Говардом что-то не так – ему все было как с гуся вода. Его вообще ничего не беспокоило. Стало очевидно, что никто в школе особенно не хочет иметь с ним никаких дел, но ему, похоже, было все равно. Его брат Дуайт постоянно был окружен орущими, пинающимися, толкающимися и играющими в мяч парнями, но Говард никогда не присоединялся к ним. Пару раз, когда мы ездили в город с Гасом и Бертой, я видела его старших братьев, Бёрла и Пенни, играющих в футбол или баскетбол с друзьями, но Говард предпочитал сидеть на крылечке, рисуя в блокноте, или в гараже, возясь со своим велосипедом.

Берта однажды высказалась о нем, когда мы проезжали мимо:

– Этот бедный мальчик настоящий одиночка.

– В этом нет ничего плохого, – заметил Гас.

Берта покачала головой:

– Но не для ребенка. Детям нужны друзья. – Берта вздохнула. – Я этого не понимаю. Он же настолько милый, насколько это вообще возможно.

– Могу поспорить, это из-за его походки.

– Ну, это несправедливо. – Она повернула лицо ко мне и добавила: – У тебя будет очень много друзей здесь, в Колби, Чарли. Я просто знаю это.

Я уставилась в окно и притворилась, что вообще не слушаю, как она все продолжает говорить про вещи, которыми я могла бы заняться. Пойти в герлскауты или в 4-Н [8] . Она рассказала про свою подругу Джонелль, которая жила в Фэйрвью и у которой была дочь моего возраста. О том, что мы могли бы навестить их, если мне захочется, или съездить в торговый центр в Эшвилл. Она продолжала и продолжала, как будто моя жизнь в Колби будет как в мире Диснея.

– От твоих разговоров у девочки мозг расплавится, Берти, – забеспокоился Гас.

Берта засмеялась и игриво похлопала его по руке.

– Как ты думаешь, где та собака? – спросила я Гаса.

– Может быть где угодно. Эта псина разгуливает повсюду.

Я везде искала бродячего пса. Я видела его еще два раза с того дня, когда он подошел к дому Гаса и Берты, но оба раза, завидев меня, он пулей улепетывал в лес.

– Он точно любит мои отбивные, это я тебе могу сказать наверняка. И он начисто вылизывает сковороду, а потом улетает с такой скоростью, что я почти не успеваю его увидеть, – закончила Берта.

Я откинулась на спинку сиденья и вздохнула. Видимо, мне никогда не удастся поймать эту собаку. А что, даже если поймаю? Неужели мне правда разрешат ее оставить? Мама бы наверняка закатила истерику. Но, готова поспорить, Склока позвонил бы ей из тюрьмы и сказал перестать скандалить и позволить оставить собаку, если я так этого хочу.

А потом, когда мы съезжали с главной дороги в город, я увидела черную лошадь, щипающую траву и отмахивающуюся от мух хвостом. Я погрозила ей кулаком три раза и загадала желание. Есть правило загадывания желаний в случае с черными лошадьми. Когда видишь белую лошадь, можно просто загадывать желание. Но если лошадь черная, нужно потрясти на нее кулаком три раза. Это мне рассказал Склока, что заставило меня относиться ко всему этому несколько скептически, но я все равно это сделала.

Потрясла кулаком и загадала желание.

Несколько дней спустя миссис Уиллиби позвонила Берте по поводу моего плохого поведения. В тот день в школе она спросила: если бы у меня было две трети пирога и я решила бы отдать половину своей сестре, то сколько бы у меня осталось? На что я ответила, что не стала бы отдавать ни крошки пирога своей сестре. Все засмеялись, исключая миссис Уиллиби. Учительница покраснела и сжала губы, а ее глаза превратились в узкие щелки, из которых она глядела на меня.

Когда она позвонила Берте, я сидела, развалившись, в мягком кресле Гаса и смотрела телевизор. Толстая рыжая кошка по имени Флора свернулась у меня на коленках.

Я слышала, как Берта сказала: «Она это сделала?», а потом: «О, боже». Затем она понизила голос, и я могла разобрать только обрывки фраз, доносившихся из-за кухонной двери.

«…тяжелое время…»

«…скучает по семье…»

«…ей пришлось нелегко…»

Затем она повесила трубку. Я сидела, уставившись в телевизор, когда она вошла и села на диван.

– Это была миссис Уиллиби, – начала она.

Тараторящий мужчина в телевизоре разлил на пол шоколадный сироп и стирал его чудо-шваброй.

– Она сказала, что ты была грубовата в школе.

А в этот момент человек в телевизоре демонстрировал набор ножей, которые шли бесплатным дополнение к чудо-швабре.

Потом Берта заговорила о том, что она понимает, насколько я расстроена тем, что моя семья вот так развалилась. Ну, она не использовала слово «развалилась», но с тем же успехом могла бы. Она призналась, что знает, насколько страшно было видеть маму в том состоянии, в котором она находилась. Как я, должно быть, схожу с ума, переживая о Склоке. Как сильно я скучаю по Джеки.

Я не отрываясь смотрела на мужика со шваброй, и в моей голове носилось: «Ананас. Ананас. Ананас». Но дурацкая идея Говарда не сработала, потому что следующее, что я помню, – как я кричу на Берту. Произношу жестокие слова о том, что не надо совать нос в чужие дела и что никого не волнует моя развалившаяся – и непременно жалкая – пародия на семью. Уж не меня – это точно. Слова продолжали литься потоком, все быстрее и громче. О том, как я ненавижу Колби, и всех этих деревенщин, и этот гадкий старый дом, свисающий со скалы, и эти консервные банки, стоящие в моей комнате, и особенно наволочки с Золушкой.

Потом я выбежала на улицу, захлопнув за собой дверь и стараясь не думать о том, как Берта сидит там, на диване, с таким выражением лица, будто ее ударили ножом в сердце.

Пара кошек шарахнулись от меня, когда я сломя голову бежала через двор по дорожке к шоссе. Я яростно топтала грязь, срывала листья с деревьев, кидалась камнями в сторону леса. Когда я добралась до дороги, мне уже было наплевать на то, что асфальт горел под моими босыми ногами. Ярость бушевала внутри, в ушах стоял звон, а живот скрутило. Но потом я обнаружила себя сидящей на обочине дороги в грязи плачущей настолько сильно, что с трудом могла дышать.