Чтение онлайн

— Пригласи Малакора Строга, — резко велел Дарт Вейдер, и Алария с криком отпрянула прочь.

Ее глаза разгорелись злобным огнем, в них промелькнуло выражение такой одержимости и такой звериной, лютой ненависти, что Люк, все еще всматриваясь в лицо Аларии, поморщился словно от сильной боли.

Нежное, такое эфемерное существо, шепчущее свои запоздалые признания, вдруг куда-то пропало, явив вместо себя уродливое, грязное, грубое животное, которое всего лишь искусно примеряла маски, чтобы завлекать в свои сети наивных простаков.

Таких, как Люк.

И Энакин.

И Люк отступил, оставил ее. Голос разума был сильнее соблазнов; может, он и жаждал обрести мать, хотя бы на краткий миг, хотя бы на день, но не такую. Не такую.

И он отступил от нее, молча отказавшись, отрекшись, оставив, как ненужную вещь, и она молча проводила его горящими яростными глазами, не скрывая уже своей ненависти и не прикрываясь притворством.

Она ощущала себя отвергнутой, одинокой, одной против всего мира. Люди, окружающие ее, боялись даже прикоснуться к ней, боясь испачкаться ее нечистотой, ее порочностью, словно она была прокаженная или испачкана зловонной грязью, и, пожалуй, это ранило более всего.

Все ее оставили; даже сын не пожелал ее принять…

— Ты обещал мне! — визжала Алария голосом, похожим на вой животного, попавшего в капкан. — Поганый лжец, горелый кусок говна, ты обещал, что не отдашь меня ему!

Дарт София, стоящая за креслом Императора, вздрогнула всем телом, и, казалось, с трудом удерживает себя от того, чтобы выскочить тотчас же вперед, и влепить с размаху пощечину этой бранящейся, как торговка на самом поганом рынке, женщине. Ее рука с силой сжалась на обивке Императорского кресла, ситх-леди яростно засопела, и на ее белоснежное лицо медленно наполз румянец стыда и гнева.

Люк, отвернувшись, спрятав взгляд, в котором теперь не было ничего, кроме разочарования и отвращения, отступил от Аларии, и, обойдя ее, держась от нее подальше, словно боясь прикоснуться к ней, словно белоснежные складки ее воздушного платья могут испачкать его, поспешил исполнить приказ отца.

Грязные ругательства Аларии, казалось, развеселили Дарта Вейдера, в его голубых глазах заплясал смех, хорошо очерченные губы сложились в горьковатую улыбку.

— Браво, дорогая, — с хохотом произнес Император, потешаясь. — Хорошо, что теперь, а не тогда. Иначе вы бы разбили мне сердце!

— Ты обещал, — злобно шипела Алария, скалясь, буравя Вейдера горящими глазами.

— Я сдержу свое обещание, — беспечно ответил он. — Я сдержу их все! Мне просто нужно прояснить кое-какой момент.

— Мне плевать о том, что ты думаешь обо мне! — шипела Алария, оскалясь, как кошка, и в ее голосе послышался издевательский хохот. — Я знаю, ты до сих пор жалеешь… жалеешь о том, что твоим наивным розовым мечтам не дано было сбыться! Но ты выбрал свой путь; я — свой. И у меня были причины так поступить! Так что я не жалею ни о чем! И тебе бы пора повзрослеть, мой маленький Энакин, — в ее голосе послышалась лютая издевка, — и перестать страдать по утерянной, несбывшейся жизни и о своих грехах!

— В самом деле? — произнес Дарт Вейдер, и вновь улыбнулся. — В самом деле?

Он не стал уточнять, к какому из пылких обвинений Аларии относился его вопрос. Может, не захотел.

Или, скорее всего, не успел.

Массивные двери его кабинета распахнулись, как от мощного толчка, — нет, крохотное тельце не обладало достаточным весом, чтобы навалиться на них с таким напором, но вот Силой, достаточной для этого — пожалуй, — и по натертому до блеска паркету, топоча беленькими туфельками, с визгом и озорным хохотом пронеслась маленькая девочка в алом бархатном платьице, спасаясь от догоняющей ее матери.

Ловко миновав застывшую посередине комнаты Аларию, Эния, вопя и визжа, хохоча от возбуждения, ловко нырнула за стол Дарта Вейдера, и, выглянув оттуда, блестя хитрыми глазенками и строя рожицы.

— Эния! Иди сейчас же сюда!

Прозвучавшее имя, так схожее с именем молодого джедая, было словно звон металла о гранит, громом в абсолютной тишине, и Алария вздрогнула, нервно облизнув мгновенно пересохшие губы, и на ее лице промелькнуло абсолютно ненормальное, маниакальное выражение, словно собственное прошлое, не сбывшееся у нее, вдруг материализовалось и прошло перед ее горящими безумием глазами. Казалось, весь мир сжался и заключился для женщины в этом ребенке; ее несбывшееся счастье, ее мечта вдруг ожила, и дитя, так похожее на ее собственное — то, которого ей не довелось прижать к груди и покачать на руках, — заполнило собой ее воспламеняющийся разум.

Так можно было назвать ребенка только от любимого мужчины.

Практически его настоящим именем, тем, которым нарекла его мать, которое все давным-давно позабыли, а Ева — помнила.

Плоть от плоти, кровь от крови.

Маленькая Эния была очень похожа на отца, очень. Все те лживые ненастоящие слова, что Алария нашептывала онемевшему Люку, все черты, что она упоминала жарким захлебывающимся от волнения голосом — все это было в маленькой принцессе.

Темно-синие глаза необычайной ясности, глубины и детской трогательной наивности, какими когда-то маленький Энакин смотрел на спустившегося с неба Татуина ангела.

Светлые волосы, которые со временем станут чуть темнее и будут виться.

И упрямый ротик, такой маленький и яркий, но уже умеющий жестко сжиматься, как делал это когда-то Энакин.

То, что не сбылось, то, отчего отреклись оба, случилось, но уже не с ними.

Она могла не уходить; могла не отступать, могла остаться и с ситхом, и стать Леди Вейдер, заняв в Империи свое место подле него. Ее дети, как сейчас эта маленькая светловолосая девочка, прижимались бы к своему грозному отцу, вызывая улыбку на его суровых губах и в его глазах, и его металлические страшные руки касались бы их детских мордашек так же бережно, как пухлых щечек этой девочки.

Железный канцлер, непобедимый главком Империи, амбициозный и сильный, он долго был у власти, и, вероятно, стал бы Императором еще раньше, если бы ощущал угрозу своей семье со стороны Палпатина.

Но не сбылось.

Всего этого не было.

Падмэ испугалась яростного пылающего взгляда ситха. Вероятно, искалеченного Энакина она тоже не приняла бы, ее сердце просто разорвалось бы от горя, если бы она узнала, что с ним стало после той дуэли.

А Ева, эта ледяная королева с прозрачными глазами, не испугалась.

Она смотрела глубже яростного пламени глаз.

Глубже темных одежд и ситхской брони.

Искала живое среди мертвых воспоминаний.

И нашла.

Маленькая императорская дочь пискнула, как мышонок, и, безо всякого почтения вцепившись в темные одежды Императора, путаясь в пышных юбках с кружевами, вскарабкалась ему на колени, обнимая отца крохотными ручками. Пряча смеющееся личико на его груди, она крутила крохотной головенкой, свет играл на ее светлых, почти белых волосиках, завивающихся на концах тонкими золотистыми кудряшками, и ее пухленькие розовые детские пальчики тискали черную ткань его одежд.