Чтение онлайн

Старший сын у старца — богатырь. Павлу под пятьдесят, а он дедову соху — парой кони еле тянут — так и пошвыривает на пашне. С медведем такому повстречаться не страшно.

Поднялись годков этак пяток тому назад алтайцы против Заволока. Горько стало инородцам: затеснили их мужики, с самых тучных пастбищ изгнали, к матери Катуни на локоть не подпускали. И вот собрались с духом алтайцы, вооружились батожками, да и нагрянули к Заволоку. Тут и отличился Павел, сын Анисима. Первым к косоглазым вышел.

— Пошто пришли, н-но?!

Так взревел, что и заседателю завидно стало бы.

Смутились алтайцы.

— Гости пришли, гости! — закричали передние.

— В гости? — ухмыльнулся Павел. — А для чо же, басурмане, оружие с вами?..

Выскочил из толпы один, тощегрудый, старенький. Не выдержал: плачет, косички крутит, кричит Павлу наголос:

— Жюлики ваша, жюлики!.. Землю грабил, Катунь брал, к шишам гнал… Жюлики!..

Дрогнули алтайцы, ощетинились, и быть бы тут побоищу, да нашелся в одночасье Павел.

«Господе Исусе!» — покрестился, крякнул и со всей силы отпустил старику оплеуху.

«А, кудайым!» — вырвалось у толпы, а Павел, сбоченившись, как есть один, не оглянувшись даже, пошел на врагов. Двинулась за ним и вся громада заволокская.

Тут и разбежались алтайцы кто куда без крика. Утащили за собой и старика полумертвого.

Говорили с той поры о Павле:

— Орел у нас Павел… Как войнишка с Алтаем была, первым за мир постоял!..

Павел долговяз, нескладен. Длиннорук он, буен волосом, тяжел и угрюм в слове, а глаза отцовские: сини, молоды. Все в них по-ребячьи открыто. Кажется, загляни хорошенько, так и донышко увидишь. Только в сердцах, злобясь, темнели, колючим огнем наливались глаза Павла. Так было и в тот раз, на зимнего Николу, как прибыл из Бийска за пушниной Прокл Кучурла и разговорился о всяких недобрых новостях.

Раз в год гостевал купец в Заволоке, и народу стекалось к Бирюковым пропасть: каждому охота послушать, что на белом свете деется. Собрались и тут. Долго о всякой всячине молол гость, а на закуску, прищурившись, выпалил:

— Ну, братцы, теперь доржись за грядушку!

Притихли вокруг.

— Чего еще, выкладывай, — попросил Анисим.

— А и выложу, за мной не станет… Только худое слово у меня!

Отпил Прокл кваску, обсосал не спеша усы, да и оповестил:

— Так что гостенечки к нам из-за Каменного Пояса жалуют, на земли наши садятся, деревни свои обосновывают.

Загудели люди:

— Каки-таки гости, где садятся, по чьему приказу?..

Торговый человек закачал головою.

— Эх вы, глухари! Сидите, как ведмеди в берлоге, а у Сросток две заимки построились, да и повыше, бают, селение налаживается… Люди идут дошлые, начальство же не сильно, похоже, обижает их… Почему так? А потому, что много от них, мужиков тех, беспокойства на родных-то землях… Кому? Известно кому: господам помещикам!.. Слышали, чай, чего натворило крестьянство-то там… опосля войны с японцами?!

— Как не слыхать, слыхали! — подал голос Анисим. — У нас тож происшествия всяки были с суседями нашими, алтайцами… Вон он, Павел-то, сынок-то мой, первый о ту пору за мир постоял… Ну, ин ладно! Ты вот, Прокл Ермолаич, насчет Сросток помянул… А не слыхал ли, какой они, тамошние-то новоселы, веры доржатся?..

— Веры христианской, а только не вашей… Из Бийска попа просят… Однако ж не в том беда!

— А в чем?

— Да вить их тыщи прет! — воскликнул Кучурла. — Поймите вы — тыщи! Всю вашу Катунь полонят…

— Но? — поднялся в углу Павел.

— Скрозь все погрызут!..

Воззрились мужики на Павла и видят: потемнели ясные глаза его, колючим огнем брызнули.

— Чего зря болтать… Не бывать этому!..

Громыхнул, как камень повернул.

И примолк торговый человек Прокл Кучурла.

Минуло с того разговора около двух лет. Стоял май на дворе. С пахотой эту весну управились рано: вольготничали заволокцы. У Аввакумовых дочку сводом свели с Яковом Устиновым из Бухтармы. Старец Анисим обряд совершал, был в ударе, много по книгам читал, — разомлели гостенечки вовсе.

Праздновали три дня свадьбу. Пили годовалую травянуху, скакали по долу на рысаках, пели вечерами хором об Исусе Христе, ходящем по земле в белых ризах.

Мутило у Павла после гулянки всю ночь под ложечкой. Встал наутро поздно — солнце к Синь-Погромых взодрало, — вышел босой за ворота. Стоял, позевывал, выбирал из лохматой бороды дудочки соломы.

В раскрытых оконцах солнце на стеклах плескалось. Рдел воздух от зноя. Высунув язык, томилась под лестницей Зимуха.

Огляделся Павел, вобрал в синюю заводь глаз всю улицу, сказал:

— Эн как парит!.. Быть к полудням грозе…

Вспомнил: до света молодая чета Аввакумовых выехала в Бухтарму.

— Неисходно ливень на перевале прихватит… Задаст Наталье с Яковом!..

И улыбнулся в бороду.

— Кажет молодухе господь плодородье…

Повернул ко двору, да заметил вдали человека, приложил руку к глазам:

— Не здешний человек.

У заплота, заросшего сурепицей, шел спрохвала старичок. Был он в лапотках, в холщовой, по колена, рубахе, с котомкой за плечами.

Яро кинулась на странника Зимуха. Павел рукой не пошевелил. Сразу, с первого огляда, не по душе показался ему чужак этот.

— Здорово живешь, мил человек, не знаю, как тебя по имени-отцу величать… — запел гость, снимая шапчонку; жемчугом блестели на лысине капельки пота. — Измаялся я, хозяюшко, затрудился… Разреши ты мне после пути долгова вздохнуть малость…

Теплилось древнее испитое лицо улыбкой. По-особому, по-стариковски, путался в оттопыренных усах печеричный нос.

— Проходи! — сказал угрюмо хозяин.

— А и спасибо ж тебе, золотая душа! — ожил старик. — Сам Христос повелел странного принять…

Холстина, темная от горючего пота, прихлестнулась к острым лопаткам странника. Шел он, рассыпая легкие слова, и все поддергивал на ходу набивчатые штаны.

— Прийми, что ли!.. — кинул Павел жене, пропуская гостя в избу.

Усадили бабы странника у краешка стола. Пошушукались, достали запасную миску, принялись угощать.

— Скусное печенье-варенье ваше, — хвалил захожий человек. — Не ел бы, да съешь!..