Чтение онлайн

Констанция двинулась к выходу, по дороге она поблагодарила французского шевалье за поддержку.

– Не за что, ваша светлость. Я пока вовсе не уверен, что мы кого-либо спасли, но мне было любопытно посмотреть, на что годен этот ваш неверный. Я ведь и сам в любой момент могу оказаться раненым, а в рай не готовым. – Он нахально уставился прямо на нее такими светлыми глазами, что они казались почти слепыми. – К тому же я помог бы вам в чем угодно.

Ну и человек! Такой даже в молитву ввернул бы богомерзкую шутку! Констанция удержалась от невольной улыбки, не собираясь поощрять его. Не к чести замужней женщины греховное тщеславие, она не уподобится Алиенор.

В главной зале отец Фернан уже ревностно отпевал несчастного, которому час назад отпиливали ногу. Вернувшийся алтарный мальчик с равнодушным видом ковырял в носу.

По замку бродили незнакомцы. Констанция только теперь вспомнила о ссоре с мужем, но пребывание среди умирающих превратило вчерашнее столкновение в мелкое недоразумение. Время от времени она невольно улыбалась и тут же трясла головой – это в ее мыслях непрошено возникал шевалье.

Из покоев Алиенор доносились музыка и пение. По-видимому, королеве так и не удалось отдохнуть – ее комната оказалась заполнена дамами и рыцарями, среди них обнаружился и князь.

Алиенор восседала на груде шелковых подушек, Пуатье сидел у ее ног на полу, остальные придворные теснились вокруг. Не привлекая внимания, Констанция устроилась у двери. Алиенор перебирала струны лютни и пела:

Песня, сочиненная Гильомом Аквитанским, отцом Раймонда и дедом Алиенор, была отменная, хоть и повествовала о Данжерозе, любовнице герцога, ради которой тот бросил свою венчанную жену, мать Раймонда. Потом дочь Данжерозы от ее церковного брака вышла замуж за законного сына герцога, и так Алиенор оказалась одновременно потомком и Данжерозы, и Гильома, соединив в себе грешных любовников.

Голос внучки женщины, воспетой в кансоне, замер, сын сложившего эту песню и остальные слушатели захлопали и принялись нахваливать стих, а еще усерднее – голос, игру и исполнение королевы. Раймонд с радостным восторгом глядел снизу вверх в лицо племянницы, а сама Алиенор, закусив нижнюю губу, мечтательно взирала куда-то вдаль, не обращая внимания на привычные овации и дифирамбы.

– Ваше величество, просим вас, еще! Еще! Ваше величество, спойте из «Пилигрима любви»! Рюделя, Рюделя! – продолжали умолять придворные.

Алиенор томно вздохнула, изящно воздела смуглые, тонкие руки над струнами, склонила голову так, что выбившаяся из-под покрывала волнистая прядь темных волос упала на щеку, и вновь запела. Автор кансоны уверял, что останется воином до тех пор, пока рука его сможет поднять сталь, и пребудет певцом любви, пока сможет перебирать струны и пока теплое безумие вина продолжит бушевать в его груди. Нежным голосом повторяла певица клятву Рюделя навеки остаться обожателем, преклоняющим колена у алтаря красоты и перелетать, покуда жив, подобно пчеле, с одного роскошного цветка на другой.

Голос королевы хоть и не шел в сравнение с голосом Изабо, все же был мелодичным и нежным, и песня трогала слушателей. По крайней мере, князя – Констанция заметила, что рука Раймонда задумчиво теребила край платья племянницы, а на родном лице появилось выражение сладостной боли, которое у него бывало только в самые их задушевные моменты. Констанция тоже почти заплакала, но не из-за пения Алиенор, которое было превосходным для королевы, но навряд ли прокормило бы бродячих труверов, а из-за того, что пока придворные упивались трогательными виршами, сложивший их менестрель отдавал душу Творцу в полном одиночестве на холодной каменной скамье, а дама, которую он так странно полюбил, вряд ли когда-либо даже услышит вдохновленные ею баллады.

В последующие дни двор продолжал собираться вокруг Алиенор. Королева царила среди придворных, как языческая богиня в капище, и хоть шевалье Шатильонский и уверял, что людям легче восхищаться далеким, Алиенор легко добивалась поклонения от всех, кто окружал ее, может потому, что была совершенна, может потому, что даже с близкими она оставалась холодной и равнодушной, а вернее всего – потому, что была их повелительницей. Провансальское почитание прекрасной дамы переселилось на антиохийскую землю, и дама эта была одна – герцогиня Аквитании. Рыцари наперебой состязались в ее почитании, де Брассон принялся с азартом учиться играть на лютне, женщины лебезили, не помышляя о соперничестве, первая среди них – Изабо. Если мадам де Бретолио натыкалась на взгляд Констанции, она только счастливо улыбалась.

Князь от имени супруги дарил обносившейся в походе амазонке шелковые платья, преподносил украшения, меха и благовония, держал ее стремя, поливал ее руки перед трапезой розовой водой и постоянно маячил рядом. Алиенор не прибыла в Левант покорять мусульман, она прибыла в Левант покорять франков.

Французская королева, умилительно распевающая кансоны Рюделя, так и не удосужилась навестить умирающего. Стихотворец, сочинивший забавлявшие общество песни, скончался, одинокий и забытый, и упокоился на антиохийском кладбище среди множества прочих свежих могил.

Добравшись со столь неимоверными трудностями и жертвами до Заморья, крестоносцы пребывали в ощущении, что они достигли конечной цели всего предприятия, что выжившие полностью заслужили право на отдых и наслаждения. Никому не хотелось вспоминать, что самое тяжелое, то, ради чего все было затеяно, еще впереди. Каждый день в честь гостей устраивались пиры, охоты, турниры, собачьи и петушиные бои, верховые прогулки. Развлечения сменялись лишь кратким отдыхом.

Изабо расцвела наподобие пустыни после дождей: ее громкий, кокетливый смех звенел, казалось, отовсюду, Эвро был оттерт молодыми кавалерами, взирающими на чаровницу восторженными щенячьими глазами. У мадам Бретолио по-прежнему имелся только один способ быть счастливой. Один раз Констанция заметила, как сидящий рядом с женой Эвро сильно и грубо дернул ее за локоть. Та в тот же миг сникла. Констанция тоже считала, что подруга совершенно не умеет держать себя, как полагается матроне, и, если бы не Бретолио, лично приструнила бы вертихвостку, но ей стало неприятно, что противный Эвро получил право помыкать ее подругой.

Было решено воспользоваться присутствием христианнейшего помазанника и поднять воинский дух новоприбывших, посвятив несколько отличившихся юношей в священные ряды рыцарского братства. Среди прочих валетов высокой чести удостоился и Юмбер де Брассон, оруженосец Раймонда.

От волнения юноша не находил себе места, обычная дурашливость слетела с него. Раймонд подбодрял воспитанника, вспоминал, как сам был возведен в славное достоинство рыцаря английским королем Генрихом II, любившим Пуатье, словно сына:

– Как священник посвящает себя Господу, так рыцарь посвящает себя подвигам, – поучал князь питомца.

– Некоторые этими подвигами обеспечили занятие целым монастырям, отмаливать их души у Сатаны, – прежний зубоскал все же не дремал в Юмбере.

Граф Триполийский, например, подумала Констанция.

– Некоторые священники тоже живой укор своему Создателю, – захохотал князь. – Многие рыцари, конечно, и крест-то взяли, только чтобы спасти свои души, столько грехов на них повисло. Но защищая Святую землю, христианский рыцарь ведет самую правильную, самую угодную Богу жизнь. Мы все – вассалы Христа.