Чтение онлайн

В конце июля самая большая за половину столетия армия латинян – около пятидесяти тысяч воинов – вышла из Галилеи, двинулась по направлению к Баниасу, пересекла Антиливанский хребет и подошла к рубежам Дамаска. Над войском развевалось великое множество разноцветных баннеров, гонфалонов и стягов, расшитых великими гербами, но выше всех вздымались на пике обещающие непременную победу огненные язычки французской орифламмы: по пророчеству ангела, Святую землю от сарацин мог освободить только рыцарь, вооруженный излучающим пламя копьем.

Среди ее воинов не было того, кто громче всех призывал европейцев на помощь Заморью, ждал их прихода как второго пришествия и крепче прочих верил в единство латинян, – Раймонда Антиохийского.

Укрепления Дамаска оказались внушительнее тех, которые полагались бы городу, уже давно защищавшемуся лишь с помощью франков и изворотливости Мехенеддина.

Несогласия между осаждающими разразились, едва зашла речь о будущей судьбе трофея. Франкские бароны и Мелисенда намеревались отдать Невесту Сирии в качестве вассального владения милейшему Ги де Бризебарру, властителю Бейрута, а французы собирались вознаградить Жемчужиной Сирии бескорыстную доблесть графа Фландрского. Узнав, что император и оба короля – Людовик VII и Бодуэн III, родич Тьерри, – также склонились к тому, чтобы Дамаск превратился в независимый домен графа Фландрского, франкские воины, не питавшие личной неприязни к любезному Мехенеддину, утеряли большую часть своей готовности погибнуть ради обогащения французского сеньора.

Вначале крестоносцы заняли позиции в садах-бустанах, но под прикрытием пышной растительности защитники Дамаска совершали внезапные вылазки и постоянные нападения, поэтому был отдан приказ осаждающим передислоцироваться на другую сторону города, на открытое пространство, где враг не смог бы таиться в подлых засадах. Однако там не нашлось ни пищи, ни воды, зато город в том месте оказался совершенно неприступным. Среди французов тут же послышались обвинения, что Мехенеддин подкупил то ли тамплиеров, то ли Элинара, принца Галилейского, чтобы те завели христианскую армию в безнадежное расположение. С каждым жарким днем, полным потерь и лишений, крепло убеждение крестоносцев, что франки – люди гнусные и продажные, предпочитающие обрезанных собак не щадящим себя ради них латинянам.

Старый и хитрый Мехенеддин тем временем слал всем своим старым добрым знакомым – франкским рыцарям – встревоженные послания, в которых по-дружески предупреждал, что в случае победы французы, несомненно, заберут Дамаск себе, присоединят к нему прилегающее побережье и превратятся для франков в новых, опасных соперников. Старый лис клялся расторгнуть союз с Нуреддином, если христиане снимут осаду. Французам Унур писал немного иные письма, в которых предупреждал о скором подходе армии Нуреддина и приводил примеры неблагодарности и коварства их союзников-франков. Поступали точные известия, что Нуреддин находится в близлежащем Хомсе и двинется на помощь Дамаску, как только Унур пообещает отворить ему ворота города.

Осада Дамаска, у которой было так много сторонников, внезапно оказалась делом ничейным. А такое предприятие покидает и Господь.

Чудеса в Святой земле случаются не только на пути в Дамаск, но этот военный поход их не сподобился, ибо задумали его Глупость, Алчность и Зависть. На пятый день после начала кампании невиданно огромная армия нападающих покинула свои позиции. Очень скоро атаки легкой кавалерии обнаглевших тюрков превратили дисциплинированное отступление в позорное, беспорядочное бегство. Сельджукские лучники застрелили столь многих из латинского войска, что даже птицы все то лето облетали эту зловонную долину, полную непогребенных христианских трупов со стрелами в изгнивших спинах.

Так погибли праведные и восторжествовали неверные.

Ночью батальон быстрым маршем пересек хребет Марун ар-Раса. Габи сказал:

– Я в этом чертовом месте еще на срочной служил. Уже тогда здесь было хреново.

– С тех пор стало намного хуже, – утешил его Итамар.

Срочники в бригаде были на взводе, и им не терпелось в бой, как будто их ждала захватывающая игра. На рассвете вошли в пригород, ворвались в заранее намеченные здания, устроили там засады и подстреливали проходящие мимо патрули боевиков. Грохотала непрерывная бомбежка, густой дым ел глаза.

Потом получили приказ перебазироваться в центр, двинулись всей ротой и в заросшем оливами дворе попали в амбуш: из расположенных по периметру рощи трехэтажных зданий по ним открыли огонь.

Бригадный генерал в сводке новостей уверял, что ковровые бомбардировки выбили из города всю Хизбаллу, хвастался, что город якобы взят под контроль и террористы бегут. Ну, если они и бежали, то именно в эти недостроенные блочные дома, возвышающиеся над рощицей, в которой теперь сидела рота Итамара, как уточки в тире. Впрочем, что мог знать генерал, руководящий боем из Израиля?

Первым упал Рон. Он лежал неподвижно, не отзывался, под ним растеклась такая огромная лужа крови, что все стало ясно. Ребята прикрыли его огнем, Авив пополз к нему с носилками, но тут же вернулся, ничего не сказал, только помотал головой. Итамар скорчился в яме у корней старой оливы. Обстрел шел с верхних этажей, и израильтян защищали одни стволы деревьев и каменная стена вокруг двора.

Авив все время вызывал по рации подкрепление. Спустя пару часов послышался рев, возник танк Меркава, уверенно прущий через глыбы камней и ограды, но его тут же подбила ракета. Танк грузно тряхнулся и застрял, покосившись в воронке. Из люка выскочили лейтенант и два солдата, боевики принялись стрелять по ним. Первым был ранен офицер, потом убили обоих солдат, а затем прикончили и лейтенанта.

Итамар пробрался под самую стену, ее камни хоть и мешали вести ответный огонь, но предоставляли крохотное укрытие и тень, уменьшавшуюся с каждой минутой. Иногда его охватывало такое бешенство, что он приподнимался и кидал через ограду гранаты. Выбраться из ловушки было невозможно, боевики окружили рощу и простреливали все пространство. Оставалось ждать подкрепления.

Асаф не дождался. Его убили прямым попаданием в голову. Из-за камней стали высовываться обнаглевшие террористы, они пытались захватить раненых или хотя бы тела. Чтобы удержать их на расстоянии, Итамар отстреливался почти без передышки.

Через стену перелетела вражеская граната, она крутилась и шипела, все оцепенели, и вдруг майор прыгнул на нее. Взрыв убил его не сразу, он еще пытался сообщить по связи о своем ранении, но не смог. Его коричневый берет с эмблемой бригады – зеленой оливой – упал, да так и остался валяться на корнях настоящей оливы. Итамар скорчился и попытался вжаться в камни, пот стекал по лицу и спине, его трясло и тошнило. Он старался не смотреть на распростертое тело своего командира.

Наконец-то появились обещанные центром вертолеты, они вели защитный огонь, но им негде было приземлиться, чтобы эвакуировать раненых. Все же под их прикрытием Алекс и Идан рискнули подобраться к ближайшему зданию и до того, как их скосила очередь по ногам, успели взорвать дверь.

Прошла вечность, а если судить по солнцу – несколько часов. Исчезла тень, солнце палило нещадно. Кончилась вода во фляжке и в заплечном мешке. Итамару показалось, что пахнет трупами, но разве может человек, еще утром перебрасывавшийся с тобой шутками, к вечеру разложиться? Но если он может умереть, то возможно все.

Командование взял на себя новый офицер, который даже их имен не знал. Под его руководством отчаявшийся Итамар и еще несколько ребят ворвались в дом, подъезд которого взорвали Алекс с Иданом. Боевики отступили из здания, и голани наконец-то сами смогли обстреливать противника с верхних этажей. Хизбалла ретировались в соседние дома и в мечеть.