Чтение онлайн

«А это ножи с острова Мадагаскар, негритянские; с такими ножами туземцы ходят на львов, и они слегка загнуты, в виде молодого месяца, чтобы лезвием удобно было рассекать выгнутую в борьбе шею зверя; а это, гляди-ка сюда, не отворачивайся, что тебя дрожь бьет, — старые ножи степных уйгуров, у уйгуров ноги кривые, потому как они всю жизнь, с младенчества, скакали на конях, и ножи тоже кривые, как китайские серпы для резания стрел дикого лука; уйгурский нож — самый острый на Востоке нож, он отсекает одним взмахом даже шею пятилетнего ребенка. А это, вглядись, самая большая тайна — ножи, сделанные в виде рыб, птиц, голов диких зверей; есть так называемый нож сенагона, сделанный в виде расширяющейся к острию плашки, фигурно выточенной в виде листа сливы; и я все-таки, гляди, поражу тебя насмерть в сердце самым дивным ножом — ножом в виде цветка. Я делал его сам, с помощью искусного мастера, который меня направлял — от плавки металла до ковки, от нанесения рисунка на фигурные ножны до изготовления лезвия, тонкого и узкого, как женская заколка, что втыкается жительницами Ямато в прическу, называемую ими „крылья бабочки“. Я покажу тебе, как он поражает, или ты сам можешь им воспользоваться, сделав себе сеппуку или харакири или пронзив себя старинным аратским способом — всадив острие в шею, туда, где бьется жила жизни и куда опытный скотобоец-пастух всаживает нож барану, с тем, чтобы правильно его потом разделать для приготовления на костре. Ты испугался? Но разве вся жизнь всех людей не есть приготовление к смерти? Разве мы все — не бараны на широких блюдах на столе у Бога? У великого Будды, у Христа, у Аллаха, — всяк Бог родился, умер и воскрес на Востоке, и разве ты, человек Востока, не поймешь сам, откуда бьет в небо священная кровь?»

Так, ножи. Пистолет — блеф. Они заготовили для меня ножи.

Когда жена Каната плясала в той его каморке на чердаке, он тоже кричал и шептал ей про ножи. И он приготовил нож, чтобы убить ее. И не убил.

И кто, когда рассказывал мне про ножи всего мира, как они устроены, кто и как их выделывал, как их кидают, как их вонзают — по всем правилам?.. Канат?.. Да, да, может быть… Может быть, Канат…

Второй поднял нож, длинный, как серебряный байкальский омуль. Прищурился. И метнул его в меня.

Он метнул его так ловко — или так неудачно, — что зацепил мне шею, глубоко оцарапав ее. Нож воткнулся в кирпичную стену подвала, в щель кладки. Застрял там, задрожал, отзвенел.

— Собаки! — крикнула я, и слезы выступили у меня на глазах. — Бросить как следует не умеете!

— Мы все умеем, — усмехнулся Первый, опуская серый пистолет, — мы все умеем, ты ошибаешься.

Второй снова прицелился. И снова метнул.

И снова нож, описав в воздухе плавную кривую, попал в меня, зацепив мне щеку около уха, и шлепнулся сзади, за моей спиной. И я чувствовала, как по шее, по лицу текут теплые струи. Ну вот, теперь у меня на роже будет три шрама. Ритин и два этих, новых.

Ты что, Алка, всерьез думаешь, что это твои последние шрамы?!

У него в руках еще целый пук ножей!

Они искалечат тебя. Исполосуют тебе лицо, шею, руки, тело. Это будет мясорубка. Это Рита, сволочь, придумала мне такую пытку, чтобы я раскололась, чтобы выдала им, почему я за ними слежу. Они догадались. Разбить меня, как орех, было нетрудно. Я вся была на ладони. Но теперь…

Теперь тебе нечего терять, Алка. Выдай им Горбушко! Ты же смертница!

Или калека. В лучшем случае.

И никогда больше — Любовь Башкирцева.

— Дрянь, — шепнула я, вытирая рукой с зажатыми в ней тюльпанами кровь со щеки, — какая же ты дрянь. А я думала, ты мужчина. А ты, дрянь. Купился на баксы. Я же женщина. Я же…

— Ты бывшая проститутка, — сказал Первый и вынул из кармана черную коробочку. Прежде чем я успела что-либо понять, белая ослепительная вспышка обожгла мои глаза, заставив зажмуриться.

Фотоаппарат! Они снимали меня на пленку!

Они фотографировали меня в этом занюханном подвале, среди ящиков и мешков и гор известковой пыли, с этими дурацкими цветами в руках, с перекошенным от страха, грязным лицом, — Любу Башкирцеву, без вуальки, без модной ретро-шляпки а ля двадцатые годы, без ее знаменитой белозубой улыбки, без толпы поклонников, осаждающих ее, как замок или крепость… Зачем? Чтобы у них были эти кадры, которые они потом продадут очень, очень дорого, за бешеные деньги, зарубежным масс-медиа, — нате, полюбуйтесь, это Люба Башкирцева перед смертью в подвале московского дома… Ах нет, это та подсадная утка, что так долго морочила всем голову и выдавала себя за Любу Башкирцеву, бандиты сделали несколько кадров, нам их удалось раздобыть… с большим трудом, просим прощенья, каждый снимок — десять тысяч баксов… «Бывшая проститутка Алла Сычева, с успехом заменявшая убитую ею Любу Башкирцеву на сцене, наконец-то попалась в руки правосудия»… А если эти люди подосланы… самим Горбушко?! Нет, невозможно, у папарацци пороху не хватит заказать им меня… Откуда ты знаешь про его порох? Может быть, ему, для его будущих паблисити, позарез нужен был именно такой снимок: я в подвале, вся в крови, зареванная, с цветами в руках. Такой бесценный снимок.

Я вскинула голову. Поднесла к лицу цветы. Понюхала их. Улыбнулась.

— Снимайте! Что ж вы не снимаете?! Слабо — такой кадр?!

И, как на сцене, — я так часто делала это на сцене, что у меня уже выработался автоматизм, движение было отработано, как дважды два, — я подхватила свободной рукой подол плаща вместе с юбкой черного короткого шелкового платья и потянула все тряпки вверх, вверх, обнажая ногу, задирая подолы все выше, выше, ничего, мужики, сейчас я дойду до черных шелковых трусиков с черными кружевами, я же шлюха, шлюхи любят черное белье, и я люблю, все никак не могу отвыкнуть, — и вы станете истекать слюной и соком. Я вас слишком хорошо знаю, мужики. Вы же животные. Вы же всегда хотите от нас только одного.

— Вперед! У тебя же аппарат — мыльница! Для дураков! Нажми кнопочку, дядя!

У Второго перекосилось лицо. Он размахнулся и швырнул в меня еще один нож.

— Я тебе покажу дурака…

Нож мелькнул в спертом воздухе подвала слишком быстро. Белая молния. Морозный блеск. Я закричала от боли. Нож вошел мне в плечо, впился как коготь. Так и торчал в плече. Я, плача и крича от боли, выронила тюльпаны на пол, схватилась рукой за нож, вытащила его, и кровь хлынула из раны фонтаном, обильно орошая мой плащ, чулки, туфли, грязные кирпичи фундамента вокруг меня.

— Сволочи, сволочи, сволочи!.. Лучше сразу застрелите… сразу…

У меня сильно закружилась голова. Хватаясь за стену, я стала оседать на пол. Все, кончена игра. Один — ноль в их пользу. А могли бы сыграть всухую. А могла бы я и выиграть. При другом раскладе обстоятельств.

— Говори, чья ты марионетка! Быстро говори!

Нет, они не люди Горбушко. Все же они люди Зубрика.

— Беловолка…

— Этого мы знаем. Этот — проработан. Кто-то другой стоит за тобой. Имя! Нам нужно имя!

Кукла, марионетка, фигурка из папье-маше, которую дергают за ниточки. Они все манипулируют тобой. Все?! А Канат?!

— Я вам ничего не скажу, дряни…

— Скажешь!

Я снова увидела перед собой черное дуло, уже лежа на холодном, ледяном, непрогретом после зимы подвальном кирпичном полу. Моя могила. Неприглядная, однако. Прощай, сибирская девочка Алка Сычева. И никто и никогда… не увидит больше твои рыжие волосы… не зароется в них лицом… Ты уже не успеешь смыть черную краску «Лондаколор» горячей водой с шампунем «Schauma»…

Я зажмурилась. Сжала зубы крепко, так, что они захрустели. О, как это было, оказывается, страшно. Что там?! Только чернота?! И — все?!

И я услышала шорох на лестнице. Далеко. И все ближе, ближе. Шорох, стук, уже шаги. Шаги! Сюда! Не может быть. Это мне снится. Это уже в меня выстрелили, и я уже на том свете.

Первый выматерился и убрал пистолет.

— Идем. Быстро.

Они тоже боялись. Им были не нужны наблюдатели. Или, как на Востоке, Подсматривающие — за любовным актом или за актом казни, смерти и погибели.