Чтение онлайн

Кто из них заговорил первый?»

Голос умолк. Аккомпанемент продолжался еще несколько минут.

Среди гуляк поднялся спор. Они отвечали на вопрос, заданный певицей.

— Бога приветствовали первого, — говорили они.

— Нет, нет, богиню! — кричали другие. — По воле бога первое приветствие было уничтожено.

— Было ли оно уничтожено?

— Конечно, конечно! Они начали снова, как будто ничего не было.

— А все-таки, что было, то было: и женщина заговорила первая.

Спор начал разгораться, но все кончилось лишним количеством выпитых стаканов. Вскоре толпа разошлась, и в трактире настала тишина.

Тогда одна из служанок заметила старика, прислонившегося к колонне и продолжавшего держать за руку молодую девушку.

— Что вам угодно, чаю или сакэ? — спросила она.

— Я хочу говорить с хозяином дома, — сказал он.

Служанка окинула взором старца. На голове у него была большая шляпа из плетеного тростника, похожая на крышку круглой корзинки; его одежда, из коричневой бумажной ткани, была сильно поношена; в руках он держал веер, на котором были обозначены путь от Йедо до Осаки, расстояние от одной деревни до другой, число и важность гостиниц. Служанка посмотрела на девушку. Последняя была бедно одета. Ее вылинявшее голубое платье было разорвано и грязно. Кусочек белой материи, которым была обмотана ее голова, наполовину скрывала ее лицо. Она опиралась на черный с розовым зонтик, бумага которого была местами порвана. Но молодая девушка была необыкновенно красива и грациозна.

— Вы пришли с товаром? — спросила трактирная девушка.

Старик сделал утвердительный знак.

— Я скажу хозяину.

Она ушла и вскоре вернулась в сопровождении хозяина.

Это был человек отталкивающей наружности: его маленькие, черные, косые глаза едва виднелись сквозь узкие щелки забавно сжатых век; его беззубый рот находился на большом расстоянии от длинного угловатого носа; вместо усов торчало несколько жиденьких жестких волос; все это придавало жалкий и угрюмый вид его лицу, изрытому оспой.

— Ты хочешь отделаться от этой крошки? — спросил он, ворочая одним зрачком, тогда как другой скрывался в углу его носа.

— Отделаться от моего ребенка! — вскричал старик. — Я хочу расстаться с ней только ради того, чтобы спасти ее от нищеты.

— К несчастью, у меня женщин больше, чем нужно, и все, по крайней мере, так же красивы, как эта. Мой дом полон.

— Я попытаюсь в другом месте, — сказал старик, делая вид, что хочет уйти.

— Не торопись так, — сказал хозяин. — Если ты не очень требователен, мы можем сойтись.

Хозяин сделал ему знак войти в залу, у входа которой он стоял. Зала эта выходила в сад и была пуста.

— Ну, что же умеет делать девочка? — спросил ужасный кривой.

— Она умеет вышивать, петь, играть на разных инструментах; она даже может сочинять четверостишия.

— Ого! Неужели это правда? А какую цену ты хочешь?

— Четыре кобанга [14] .

Трактирщик чуть было не вскрикнул: «Только-то!» Но удержался.

— Именно столько я хотел тебе предложить, — сказал он.

— Ну, так значит, это решено, — сказал старик. — Я тебе отдаю ее для всего, что ты захочешь из нее сделать, в течение двадцати лет.

Покупатель поспешил отыскать сверток бумаги и кисточки; он составил условие, которое старик, не колеблясь, подписал.

Молодая девушка стояла, как статуя; она ни разу не взглянула на старика, который проворно отер слезу, пряча кобанги.

Перед уходом он нагнулся к уху трактирщика и сказал ему:

— Остерегайся ее, наблюдай за ней: она будет стараться убежать.

Потом он покинул чайный домик «Заря», и если бы кто-нибудь видел, как он, завернув за угол, ускорил шаги, потирая руки и обгоняя прохожих, то, может быть, заподозрил бы подлинность его старости и седой бороды.

Принц Нагато лежал на черном атласном тюфяке; одним локтем он уперся в подушку, другую руку протянул доктору, сидевшему перед ним на корточках.

Доктор щупал ему пульс.

В головах принца, на куче циновок, сидел Фидэ-Йори и пристально, с беспокойством, смотрел на сморщенное, но непроницаемое лицо доктора.

Пара огромных очков, с совершенно круглыми стеклами, в черной оправе, придавала странное и забавное выражение серьезному лицу почтенного ученого.

У входа в комнату стоял на коленях Лоо, касаясь лбом пола, по случаю присутствия царя. Он занимался тем, что считал серебряные нити, из которых состояла бахрома ковра.

— Опасность миновала, — сказал наконец доктор. — Раны закрылись, но лихорадка еще держится, по непонятной мне причине.

— Так я объясню тебе это, — сказал принц, быстро отдергивая свою руку. — Это вследствие нетерпения, что я так долго прикован к этой постели и не могу свободно бегать на свежем воздухе.

— Как, друг! — сказал сегун. — Ты нетерпеливо ждешь свободы, даже когда я сам разделяю твое заключение?

— Ты хорошо знаешь, дорогой государь, что я спешу удалиться ради твоей же службы. Отправка посольства, которое ты направляешь в Киото, не может откладываться бесконечно.

— Почему ты, как Милости, просишь у меня стать во главе этого посольства?

— Разве счастье мое не заключается в службе тебе?

— Это не единственная причина, — сказал Фидэ-Йори, улыбаясь.

«Ты намекаешь на мою предполагаемую любовь к Фаткуре», — подумал Нагато и тоже улыбнулся.

— Если принц будет благоразумен и подавит чрезвычайное возбуждение, которое истощает его, он через три дня будет в состоянии ехать, — сказал доктор.

— Благодарю! — вскричал Нагато. — Это лучше всяких лекарств.

— Моими лекарствами не следует пренебрегать, — сказал доктор. — И ты примешь еще те, что я пришлю тебе.

Потом он низко поклонился императору и своему высокому больному и удалился.

— Ах! — вскричал Фидэ-Йори, когда он остался один со своим другом. — Твое нетерпение доказывает мне, что меня не обманули: ты влюблен, Ивакура, ты любим, ты счастлив!

И он глубоко и тяжело вздохнул.

Принц посмотрел на него, удивленный этим вздохом, и ждал признания, но молодой человек слегка покраснел и переменил разговор.

— Видишь ли, — сказал он, открывая том, который лежал у него на коленях, — я изучаю эту книгу законов, и смотрю, не нужно ли ее очистить, смягчить.