Жемчужина
Шрифт:
Концентрация лопнула, как перезрелая кора дерева йови, и ощущения хлынули внутрь меня. Судорожно, до боли в горле, сглотнул; резью отозвались потрескавшиеся губы. Дыня, так похожая на бегущего по небу Вестника…
«Фобос», — чужой голос прохрипел в ушах слово, похожее на ругательство.
«Пить! Пить!» — вторили ему голоса пустыни.
Не дожидаясь темноты, я выполз из-под скалы, с трудом поднялся и, шатаясь, пошел за солнцем. Вытеснив ощущения обратно на границу осознания.
«Я — твой наследник, солнце! А ты — мой парящий. Дай мне воды, приведи ко мне тучу дождя! Дай руку, я уцеплюсь за нее…» — мысленно бормотал я. То бредил рассудок. Ноги же, заплетаясь и увязая по щиколотку, упрямо, как заведенные, тащили меня назад из коричневых песков, к утесу Крепости Костей, на запад.
Когда рассвело, я уже карабкался по склону рядом с бывшей заставой баальбетов, нежно-розовой в первых лучах солнца. Мелко дробленый плитняк сползал со звонким постукиванием и шелестом глиняных черепков, споро выметаемых из дома суеверной хозяйкой — от беды. Вцепившись в эту примету, я укрепил дух, чтобы сделать еще хотя бы несколько шагов.
Миновав поворот к заставе, выбрался на старую дорогу, ту самую, по которой меня гнали в пустыню неотступные слуги святош. Выбрался и упал, ибо дальше идти сил не осталось. Не то даже, чтобы идти, а помыслить идти, шевельнуть рукой или ногой, повернуть голову. Смешно погибнуть здесь, ввиду Крепости Костей, почти спасшись, проломившись через немыслимые преграды, выставленные мне судьбой с момента изгнания. Но и смеяться, и даже только усмехнуться — не получилось. Сознание шустрым юрцом скользнуло в темную, заманчивую щель небытия, погасло в ней, как гаснут угли, брошенные на жертвенной чаше.
Пустыня все-таки не выпустила меня — ухватилась голодными зубами за пятку…
«Чертов Марс!» — я очнулся, сплевывая несуществующий песок.
Кожа по всему телу зудела, будто натертая крупной каменной солью.
Ночь. За распахнутым окном собирается гроза. Тяжелые тучи, подсвеченные снизу городскими огнями, размашисто наползают с востока, закрывая черное звездное небо.
С востока, со стороны моря Гем…
Нет здесь моря Гем! Это — Земля, Земля!
И нигде больше нет этого треклятого моря. Оно осталось во снах, как и Крепость Костей, как и коричневые барханы пустыни, разрубленные кровавыми скалами. Обычный песчаник, а в песке преимущественно КПШ, ортоклаз какой-нибудь, кварц, ожелезнение, эка невидаль…
Но привычные слова не могли рассеять впечатления от очередного кошмара.
Сон дан человеку для отдыха, а не для мучений.
С оглушительным треском разорвался за окном воздух. Почти одновременно со вспышкой.
— По-ол… — зевая, протянул с кровати Катин голос. Она говорила что-то еще, но продолжение потонуло в шуме обрушившегося на дом дождя.
Я подошел к окну.
Яростные струи с огромной силой и скоростью неслись к земле, врезались в подоконник, брызгали во все стороны, мгновенно намочив меня с головы до пояса. Последний раз я видел ливень на Ганимеде. Никакого сравнения с этим. Там все происходит медленно… Пожалуй, чуть быстрее, чем зимой здесь падает снег. И в полете видна каждая капля, а не эти прозрачные стрелы, сверкающие во вспышках молний.
Снова затрещал гром, как нарочно целясь в уши. Задребезжал в шкафу древний хрусталь. «Прабабкино наследство» — назвала его Катя Старофф, хозяйка моего сердца. Зачем-то привезла этот хрусталь сюда, хотя не собирались задерживаться в съемном домике дольше чем на пару недель.
Она подошла сзади, обняла. Контраст сухого тепла ее живота с зябкой влагой, влетающей в комнату, оказался настолько сильным, что я вцепился в край подоконника пальцами, сведенными едва ли не судорогой. Или это что-то из сна пыталось вырваться наружу?
Катя властно развернула меня к себе, захлопнула окно и прижалась прямо к мокрой груди. Она взяла мое лицо в ладони и поцеловала в холодные губы, долго не отрываясь. Глаза ее оставались открытыми, как и мои.
— Кто такой этот Дсеба? — вопрос прозвучал настолько неожиданно, что одним ударом выбил меня из транса.
— Кто?
— Да, кто? Дсеба? Тот, кто учил Ксенату?
— Не знаю… — я растерялся. Откуда она знает… Причем тут… — А, так это был Ксената…
— Ты удивительно догадлив, — хмыкнула Катя и толчком повалила меня на кровать, быстро и ловко пристроившись на груди. — Скажи, дорогой, как такие, как ты, вообще защищают диссер?
— Ну-у-у… — протянул я.
— Не тяни, отвечай! — ее острый ноготок уколол меня в живот.
— Ты же сама все видела.
Катя моментально посерьезнела:
— Я вижу не все и не так же, как ты. Не все понимаю. Твоя связь с Ксенатой намного крепче. Напряги память, господин Джефферсон, вспоминай оттенки, вытягивай за ниточки. Он же знает, кто его учил, и ты знаешь…
Я прикрыл глаза. Волшебное ощущение Катиной головы на моей груди, ее горячего тела, плотно прилегающего к моему, щекотка от ее волос, их аромат… Порыв ветра снова распахнул окно, и в дом ворвался грохот дождя, никак не желавшего угомониться. На стенах и мебели плясали редкие далекие вспышки, эхом носились низкие громовые раскаты… Ксената… Марс… Нет, невозможно сосредоточиться, тем более, что я с такой радостью покинул кошмарный сон…
— Это не сон, Пол, ты же знаешь, — Катя отодвинулась, встала и подошла к окну — великолепная, решительная, само совершенство во всполохах небесного пламени… Она закрыла раму на фиксатор и активировала режим максимального шумогашения. Кантата грозы оборвалась, наступила тьма, и тишина обрушилась на меня. Вышла сразу изо всех углов, из каждой щели, где пряталась от разбушевавшейся стихии. Что-то творилось со мной: меня словно бросало из стороны в сторону внутри собственного черепа, из истерики — в радость, из смеха — в испуг… Весь день был сам не свой, и тут еще этот сон.
— Не сон, милый, не совсем сон, — невидимая, она села на край кровати и взяла мою руку в свою. — Все, ничто больше не мешает, вспоминай. Ты лежишь под землей…
— Песок…
— Хорошо, под песком… Лежишь долго… Думаешь о чем-то? Вспоминаешь? Что видится?
Я попытался вспомнить. Неподвижность. Расслабляются мышцы, замедляется ток крови, останавливается дыхание…
— По-ол! — ее голос встревожен. — Не входи в роль, не до такой степени!
Обе щеки горят. Рефлекторно притрагиваюсь к ним…
— Да-да, малыш расчувствовался, пришлось врезать. Не падай в обморок, не дама на балу. Знаешь, их затягивали в такие тугие корсеты, что они не могли вздохнуть и лишались чувств? Расслабь корсет, Пол, надо только вспомнить, умирать не надо. Начни с того, как ты очнулся. То есть как он очнулся. Ксената.
Хорошо. Я попробую с этой стороны. Очнулся, как зацементированный жук в янтаре. Паники не было. Постепенно расшевелился, вылез, побрел… Нет, ничего не помню, словно никаких мыслей не было, пока валялся под рукотворным барханом, а ведь провалялся целых тридцать три дня.