Чтение онлайн

С детства Марта слышала истории, которые с периодичностью морских приливов рассказывал отец и его дружки, о том, что кузен Кромвеля с зятем уже давно нашли убежище и приют у местных фермеров на земле Массачусетса. А рассказы о славных победах в гражданской войне и последующем десятилетнем правлении Кромвеля между казнью Карла-отца и восшествием на престол Карла-сына отшлифовывались до блеска и слагались снова и снова втайне от чужаков в ночную пору, когда огонь в очаге затухал и двери запирались на засов. Для жителей Новой Англии источником законной гордости служило то обстоятельство, что ни один человек — будь то мужчина, женщина или малый ребенок — не позарился на обещанную королем награду за Эдварда Уолли и Уильяма Гоффа, родственников и сподвижников Кромвеля, да и за других тоже, из тех, кто сражался против Карла-отца.

Колонисты были народом колючим, изобретательным и крепким, когда речь заходила о том, чтобы сдать роялистам одного из своих. Они испытывали своеобразную гордость от сознания того, что простые люди ради прав каждого человека имели дерзость и мужество свергнуть короля.

— Сплетни похожи на отравленный суп. — Из-за напряженного тона слова Марты прозвучали язвительно и злобно. — Сначала кажется, что вкусно, а потом, со временем, можно и помереть.

Жестянщик уже начал собирать светильник, но теперь отложил инструменты и сказал:

— Что ж, не будем есть из отравленной тарелки. Поговорим о приятном. По-моему, хорошо, когда женщина не охоча до сплетен. Это значит, что она может хранить чужую тайну. — Он наклонился вперед, опираясь на локти, и, расширив ноздри, вдохнул легкий запах оттуда, где сидела Марта. — Для женщины голос у вас низковат, однако он очень приятен. Вы еще не замужем, полагаю.

Марта отвела взгляд от его незрячих глаз, вновь привлеченная игрой пальцев, своей подвижностью похожих на глазные стебельки насекомых. Подавив желание отодвинуть табурет подальше от верстака, она прижала купленную материю к груди и сказала:

— Мне пора идти.

Из угла его рта высунулся кончик языка.

— Но я еще не закончил.

— Тогда я приду в другой раз.

Марта поднялась, и табурет, сдвинувшись с места, проскрипел по доскам пола. Она быстро направилась к двери. Но прежде чем она взялась за щеколду, жестянщик задул свечу. Мгновение Марта стояла в полной темноте, пытаясь совладать с безотчетным страхом, — ей казалось, что жестянщик вот-вот набросится на нее сзади. Она попыталась нащупать ручку, сделав шаг, другой, пока не наткнулась на то, что было, как она надеялась, дверью. Марта провела руками по деревянной поверхности, пытаясь обнаружить щеколду. Наконец нашла и дернула ее изо всех сил. Дверь не открывалась, и Марта поняла, что, когда она вошла, жестянщик закрыл дверь на засов.

Она стала шарить руками по дверной раме, отчаянно ища засов и прислушиваясь, не приближаются ли к ней шаги. Но было тихо. Когда ее пальцы наткнулись наконец на что-то металлическое, она отодвинула засов и рванула дверь.

Выскочив за порог, Марта услышала громкий голос жестянщика:

— Хозяйка!

Марта непроизвольно остановилась, а он спокойно и членораздельно проговорил со своего места за верстаком:

— Спросите его про «Благоразумную Марию».

Оставив дверь открытой, она побежала мимо дома пастора и, лишь раз подняв глаза, увидела в окне лицо священника, с суровым видом наблюдавшего ее паническое бегство в сторону площади. Марта, собравшись с силами, замедлила шаг, мысленно повторяя в такт дыханию незнакомое название, которое сообщил ей жестянщик: «„Благоразумная Мария“, „Благоразумная Мария“». Джон кивнул ей с повозки, и Марта увидела, что Пейшенс с детьми уже беспокойно ждет ее возвращения.

Потрясенная разговором с жестянщиком, Марта вся раскраснелась, но Пейшенс была слишком довольна удачной торговлей и занята плачущей Джоанной, чтобы обратить внимание. Когда Джон выехал с площади, Уилл положил сжатые в кулачки руки на колени к Марте и спросил:

— Масло или сливки? — Он стучал кулачками по ее коленям, пока она не повернулась к нему, и снова задал свой вопрос: — Масло или сливки?

В эту игру они играли часто — один прятал в руке что-нибудь вкусненькое, а другой должен был догадаться в какой. «Масло» означало левую руку, «сливки» — правую. Если второй отгадывал, первый должен был отдать ему лакомство. Марта внимательно посмотрела на чумазое личико, по-детски удивленное и озабоченное ее расстроенным видом, и, взъерошив мальчугану волосы, улыбнулась.

— Масло, — сказала она, постучав пальцем по левой руке.

Уилл с облегчением ухмыльнулся и раскрыл пустую ладошку.

— Ну так ешь, — подсказала она, и он быстро сунул в рот влажный кусочек сахара, который был зажат в правой руке.

Когда они проезжали мимо притихшей женщины в колодках, та, вытянув шею, с укором посмотрела на Марту. На смену стыду, который испытывает человек, выставленный на позор, пришла ярость, и пронзительный взгляд хлестнул Марту, как материнская пощечина и как материнское предостережение. Бледно-голубые глаза женщины, слегка замутненные начинающейся старческой слепотой, следили за повозкой, пока та не выехала за городскую черту.

Покос на общинных полях начался на восходе солнца. Весь городок Биллерика вышел косить зеленые волокнистые травы, колышущиеся на ветру, словно бьющие поклоны волны. Каждому семейству полагался свой участок, причем наиболее крупные хозяйства получали и больше корма для скотины. Задолго до рассвета мужчины и женщины пешком и в повозках, с серпами, граблями и вилами, вышли на дорогу, петлявшую в северном направлении за равниной Лоуз. Они шли группами, семьями по крови или браку и большими компаниями добрых соседей, которые с удовольствием обменивались новостями и сплетнями о том, кто недавно родился или умер в соседних деревнях, о превратностях торговли на рынке, затухающей или вновь зарождающейся, как жизнь человека. Они говорили вполголоса, окликая друг друга хриплым шепотом, будто солнце было живым существом, которое можно испугать громкими спорами и криками.

Марта решила не ехать в повозке с Пейшенс и детьми, а пройти несколько миль пешком. Она шла весело и быстро, поспевая за размашистым шагом Томаса, ветер обдувал ее голые, без чулок, лодыжки. Она с удовольствием сняла бы и башмаки, если бы не присутствие мужчин. Иногда Уилл пробегал туда-сюда между ними и повозкой, дразня их криками: «Поймайте меня, поймайте, поймайте!» — пока Томас не схватил его в охапку и не взвалил визжащего мальчишку себе на плечо. Некоторое время паренек так и висел, в радостном возбуждении оттого, что сверху ему была видна вся масса людей, неустанно шагающих вперед. Когда они зашли далеко за Лисий ручей и двигались по холму, Томас посадил мальчика обратно к матери и пропустил повозку вперед, а сам сделал знак Марте на минутку остановиться. Повозка покатилась вниз по склону холма, и Пейшенс, обернувшись, внимательно посмотрела на отставших. В ее глазах читались настороженность и молчаливый вопрос.

Томас указал на запад, на излучину реки Конкорд, где образовалась глубокая заводь, густо поросшая рогозом и вайей.

— Через год, — сказал он, — это будет моя земля. Моя и Джона.

От раскинувшейся перед ней красоты и возможностей, которые откроются владельцам такого места, у Марты перехватило горло, и желание, такое же сильное, как отчаяние, сдавило грудь. Встающее солнце осветило маленький водоворот на реке, и, когда Марта повернулась к Томасу, ее лицо тоже озарилось косыми лучами. Ей никогда не приходилось видеть человека, который мог стоять так спокойно и в то же время так непоколебимо неподвижно. Полное отсутствие движения могло обмануть любого, кто счел бы мирно стоящего высокого и угловатого валлийца человеком совсем не опасным.

Во всем, что делал Томас, проявлялись четкость и экономия движений, он никогда не прикладывал усилий больших, чем требовалось, давая возможность движущей силе инструмента и силе тяжести сдвигать камни и комья земли.

Но однажды Марта видела, как по просьбе соседа, у которого не было ружья, чтобы застрелить вола, Томас так ударил молотком по голове животного, что потом мозги были обнаружены у вола в горле. И все же, несмотря на редкостную природную силу, Томаса еще ни разу не назвали лучшим косцом.