Чтение онлайн

Е. Морозова

В давние времена, когда сеньоры безраздельно властвовали в своих землях, в те славные времена, когда во Франции вместо тридцати тысяч холопов, пресмыкающихся перед своим единственным сувереном, хозяйничали бесчисленные суверенные властители, в Шампани, а именно неподалеку от Фима, в обширном поместье проживал сеньор де Лонжевиль. Он был женат на маленькой, шаловливой брюнетке, не слишком красивой, но кокетливой, страстной любительнице всяческих развлечений. Кастеляну было тридцать или более лет, жене его — двадцать пять или двадцать шесть. Они были женаты десять лет и достигли такого возраста, когда супружеские объятия уже приелись и каждый старался найти себе подобающее лекарство от любовной скуки. Селение Лонжевиль предоставляло тому мало удобных случаев; тем не менее хорошенькая крестьяночка восемнадцати лет, весьма аппетитная и со свежим личиком, нашла секрет, как понравиться сеньору, и вот уже два года они устраивались как нельзя лучше. Милая простушка по имени Луизон каждый вечер приходила в спальню к своему господину по потайной лестнице, устроенной в одной из башен, соседствовавшей с комнатами хозяина замка, а утром заблаговременно уходила, ибо госпожа имела обыкновение являться к завтраку в комнату супруга.

Госпожа де Лонжевиль была прекрасно осведомлена о грешках своего мужа, но, будучи столь же склонной к развлечениям на стороне, она делала вид, что ничего не замечает. Никто не бывает столь снисходителен, как неверные жены: чрезвычайно заинтересованные в том, чтобы скрыть свои делишки, они, в отличие от придирчивых недотрог, сквозь пальцы смотрят на проступки других. Сельский мельник по имени Кола, парень лет восемнадцати-двадцати, белолицый, словно его мука, выносливый, словно его мул, и красивый, словно роза, цветущая в его крошечном садике, как и Луизон, каждый вечер проникал в замок, затем в кабинет рядом с комнатами хозяйки и, удостоверившись, что все спокойно, быстро шмыгал в кровать госпожи. Никогда еще супружеские поля не возделывались и не засевались в таком мире и согласии отнюдь не собственными их владельцами. И если бы сам черт тут не вмешался, то я уверен, что кастеляна и жену его стали бы ставить в пример всей Шампани.

Не смейся же, читатель, не смейся, видя слово «пример», коим обозначено отсутствие добродетели, ведь порок, скрытый под маской благопристойности, поистине может служить образцом: разве не счастлив ловкач, умеющий согрешить, не бросая вызова своим ближним? Да и чем, в сущности, опасен грех, если о нем никто не знает? Давайте порассуждаем, а уж потом решайте сами. Как бы непристойно ни было поведение кастеляна, разве оно идет в сравнение с теми примерами, кои являют нам нынешние нравы? Разве не предпочли бы вы сеньора де Лонжевиля, потихоньку наслаждающегося в объятиях своей прелестной крестьяночки, и его достойную супругу, втайне ото всех прильнувшую к груди прекрасного мельника, нашим парижским герцогиням, которые на глазах у всего общества каждый месяц меняют своих чичисбеев или же отдаются своим лакеям, в то время как мужья их бросают двести тысяч экю в год под ноги тем презренным и развратным тварям, чью порочность нельзя прикрыть ни роскошью, ни благородным происхождением? Итак, как я уже сказал, не было поведения более благоразумного и пристойного, нежели у этих четырех избранников любви, и лишь яд раздора, излившийся на сие пристанище нежности, положил конец их наслаждениям.

Сир де Лонжевиль был жестоким и, как многие в таком случае, еще и несправедливым супругом, а посему, будучи счастлив сам, не желал, чтобы жена его была столь же счастлива. Сир де Лонжевиль, словно страус, воображал, что если он спрятал голову под крыло, то его никто не видит, а посему, узнав об интрижке жены, возмутился так, словно его собственное поведение было безупречным и вовсе не давало повода отнестись снисходительно к проступку супруги.

Ревнивый ум скор на месть. Господин де Лонжевиль не подал виду, что все узнал, но решил поскорей избавиться от бедняги, украсившего его лоб. «Получить рога от человека своего круга, — говорил он себе, — еще куда ни шло… Но от мельника? О! Нет, сударь Кола, не обессудьте, отправляйтесь молоть на другую мельницу, а я постараюсь, чтобы вы навсегда запомнили, что мельница моей жены предназначена не для вашего зерна». Как всякий маленький суверенный деспот, господин де Лонжевиль умел жестоко ненавидеть и частенько злоупотреблял своим феодальным правом распоряжаться жизнью и смертью своих вассалов. И теперь он придумал ни больше ни меньше, как утопить беднягу Кола во рву с водой, что окружал замок.

— Клодомир, — сказал он главному над своими наемниками, — ты и твои люди должны избавить меня от одного негодяя, запятнавшего постель госпожи.

— Будет сделано, монсеньор, — ответил Клодомир. — Если вам угодно, мы убьем его, освежуем, словно молочного поросенка, и притащим к вам.

— Нет, друг мой, — ответил господин де Лонжевиль, — достаточно сунуть его в мешок с камнями и бросить в замковый ров.

— Будет сделано.

— Да, но прежде его надо схватить… А пока он еще на свободе.

— Мы поймаем его, монсеньор! Не семи же он пядей во лбу, чтобы перехитрить нас, а значит, он от нас не уйдет.

— Он явится сегодня в девять часов вечера, — сказал оскорбленный супруг, — пройдет через сад, войдет в комнаты нижнего этажа, спрячется в кабинете, что за часовней, и будет молча там сидеть, пока госпожа, уверившись в том, что я сплю, не придет за ним, чтобы проводить в свою спальню. Пусть он делает все как обычно, мы будем только наблюдать, но едва он почувствует себя в полной безопасности, схватим его и отправим в холодную воду остужать пылкую свою страсть.

Все было решено, и бедный Кола непременно отправился бы на корм рыбам, если бы заговорщики были менее болтливы. Но барон де Лонжевиль доверился слишком многим и был предан: юный поваренок, нежно влюбленный в свою хозяйку и рассчитывавший однажды воспользоваться ее милостями наравне с мельником, забыв о ревности, ибо последняя скорее побудила бы его порадоваться несчастью соперника, последовал чувствам, питаемым им к госпоже де Лонжевиль, и побежал сообщить своей хозяйке обо всем, что против нее злоумышлялось, за что и был вознагражден одним поцелуем и двумя полновесными золотыми экю. Последние, впрочем, были для него менее ценны, нежели поцелуй.

— Разумеется, — произнесла госпожа де Лонжевиль, оставшись наедине со служанкой, посвященной во все подробности ее интрижки, — муж мой несправедлив… Он делает все, что хочет, я молчу, а он еще недоволен, что я ежедневно вознаграждаю себя за пост, на который он обрек меня. Ах! Но я не собираюсь страдать, Жанетта, отнюдь не собираюсь. Послушай, милочка, согласна ли ты помочь мне осуществить некий план, чтобы спасти Кола и наказать господина?

— Конечно, сударыня, вы только прикажите, я все сделаю: он такой бравый парень, этот Кола, я ни у кого еще не видела ни таких могучих чресел, ни такого свежего лица. Разумеется, сударыня, конечно, я все для вас сделаю, приказывайте!

— Тогда сейчас же иди к Кола, — сказала хозяйка, — и предупреди его, чтобы он не являлся в замок, пока я за ним не пошлю, а также от моего имени попроси у него платье, которое он обычно надевает, отправляясь сюда. Получив эту одежду, иди и найди Луизон, возлюбленную моего коварного супруга. Ты скажешь ей, что пришла от имени господина: он просит ее надеть принесенную тобой одежду и сегодня вечером прийти не обычным своим путем, а через сад, и, попав в комнаты нижнего этажа, тотчас спрятаться в кабинете, расположенном рядом с часовней [1] , где и ждать, пока за ней не придет монсеньор. Она, несомненно, спросит тебя, отчего такие перемены; ты же ответишь, что причиной тому ревность госпожи, которая все узнала и устроила ей засаду на привычном ее пути. Если она испугается, успокой ее, возьми с собой для нее несколько простеньких подарков, а главное, настоятельно советуй не пренебрегать этим свиданием, ибо именно сегодня монсеньор решил сообщить ей нечто важное, что может иметь самые значительные последствия.

Жанетта ушла, исполнила оба поручения как нельзя лучше, и в девять часов вечера несчастная Луизон в одежде Кола уже ждала в кабинете, где люди барона предполагали застать врасплох любовника госпожи.

— Поспешим, — говорил господин де Лонжевиль своим наемникам, которые все это время также были начеку, — поспешим, раз мы все видели, как он вошел в кабинет, не так ли?

— Да, сударь. Черт побери, а и красивый он парень…

— Осторожно откройте дверь, накиньте ему на голову платок, чтобы заглушить крики, затолкайте его в мешок и утопите без всякого сожаления.