Чтение онлайн

Екатерина хотела сказать что-то обличительное, гневное, но вдруг осеклась. Она редко вспоминала, как попал на русскую службу бывший уппландский лейтенант, но сейчас припомнила все и поняла: ей нечего с него спросить.

— Что я могу сделать для вас сейчас, ребята? — выдохнула она и внезапно снова почувствовала себя юной и безупречной Мартой, на старой мариенбургской стене обнимающей за плечи своего мужа — отважного трубача Йохана и его лучшего друга, Ханса Хольмстрема. — Я могу многое, я помогу вам выбраться из России!

Йохан слегка поклонился:

— Не надо ничего, Марта! Сейчас я еще раз поцелую тебя, и мы уйдем. Хотя, впрочем, мне есть о чем попросить. Пусть не наказывают этих молодых солдат, которые стоят в карауле у дворца. Они имели приказ всегда пропускать Ханса. Он наорал на караульного начальника — у ваших это принято, — и они поверили, что я с ним. Не наказывай и эту добрую девушку, которая ночует у твоей спальни. Она приятельница Ханса, она все знала… Ваши люди умеют сочувствовать!

— Никто из них не понесет наказания, слово супруги Цезаря! — Екатерина нашла в себе силы шутливо улыбнуться, слегка смягчая драматизм положения. — Но как вы сумеете выбраться?

— Положись на меня, матушка, а о большем не любопытствуй! — процедил Хольмстрем. — Было время, когда я спокойно доверил бы жене своего друга Марте Крузе любую диспозицию, но позволь не доверять планов побега будущей супруге монарха вражеской державы!

Даже в полумраке Екатерина увидела, как в глазах бывшего лейтенанта ярко блеснул сатанинский огонь ненависти:

— Поклонись от меня своему бешеному Бон-Бом-Диру Питеру, когда его снова занесет сюда! Передай, что он задолжал мне жалованье года за три! Но я прощаю ему, потому что денег за предательство мне не нужно… И очень сожалею, что так и не решился заколоть его на уроке фехтования!!

Екатерину обдало такой осязаемой волной ярости, отчаяния и обиды, что она невольно отшатнулась. Так вот что скрывал столько лет этот друг ее юности, казавшийся столь преданным. Однако Хольмстрем сам спешил раскрыть перед императрицей все тайны, столько времени бурлившие в его душе.

— Слушай же, Марта!.. Назову тебя так! Поначалу я уважал и любил тебя, как сестру, не мог бросить одну среди этих московитов. Потом ты карабкалась наверх, все выше и выше, и уже не было тебе нужды в моей защите… Я же все не мог отлепиться от тебя, потому что знал: вернусь я в Швецию, и наши повесят меня за измену. И правильно сделают! Стоит только раз испугаться смерти, и это входит в привычку. Но теперь мне больше не страшно. Старый друг Йохан отучил меня от страха! Прощай!

Он резко, зло повернулся на скрипнувших каблуках и, бренча ножнами шпаги, вышел. Екатерина еще успела заметить, как в дверном проеме он, походя, обнял фрейлину Скоропадскую и сказал ей что-то, а та только печально поникла головой.

Йохан задержался еще на мгновение, уже совсем далекий, словно сторонний наблюдатель чужой жизни. Помедлил немного и, уколов усами, коротко и горько поцеловал Екатерину в губы.

— Постой! — удержала его она. Быстрым движением стянула через голову медный материнский крестик на тонкой цепочке, с которым не расставалась, даже когда была крещена в православие, и, тихонько бормоча: «Спаси и сохрани!», надела его на шею Йохану.

— Храни тебя Бог, Йохан… Мой Йохан! Теперь уходи. Душа бедной Марты из Мариенбурга пойдет сейчас с тобой. Останется царица Екатерина Алексеевна. Никому нет дела, если у нее вовсе не будет души!

…На рассвете к борту ганзейского фрегата «Герб Гамбурга», покинувшего Большой порт Санкт-Питербурха, подошла быстрая четырехвесельная шлюпка. Двое мужчин, сидевших в ней, гребли изо всех сил, скинув кафтаны и оставшись только во взмокших от пота рубахах. Морской ветер трепал их волосы.

Капитан корабля, тучный краснолицый немец в слишком роскошном для моряка парике, вынул изо рта фарфоровую трубку и толстым пальцем поманил вахтенного офицера:

— Фридрих, распорядитесь спустить шторм-трап! Вот и наши храбрые шведские беглецы. Потрудитесь принять их на борт и немедля проводить в тайную каюту за канатным ящиком. Пусть затем боцманмат Клаус обвяжется канатом, спустится в шлюпку и пробьет ей дно. И концы в воду, как говорится! Жаль, право, жаль топить такой отменный ялик, но герр Хольмстрем уплатил за все царскими ефимками. [40] Уговор для негоцианта дороже денег, всегда помните об этом, Фридрих!

Зима 1710 года ворвалась в Санкт-Питербурх подобно жестокому захватчику. Легионы лютых метелей понеслись по Невской перспективе, словно гигантские всадники в белых плащах, заметая дома по самые окна тяжелыми сугробами колючего снега, закрывая все пути заносами. Синий лед сковал Неву своими оковами, словно узницу, приговоренную томиться в холодном заключении до самой весны. У Кронштадта и в Большом порту вмерзали в заледеневший рейд недостроенные корабли задуманного Петром флота. Мастеровые, солдаты и матросы спасались от холода в худых бараках и промозглых землянках, быстро сжигая малый запас скудно отпущенных им дров. С приходом холодов на истощенных людей вновь накидывались непонятные болезни, от которых начинался нутряной кровавый кашель, ноги покрывались язвами, а голова — коростой. За десять дней, много — за две недели человек выгорал весь и ложился в неуютную холодную постель безвестной могилы — на вечный отдых от честных трудов в государевом деле… Обозы с припасами тянулись в город все лето, а с приходом холодов вновь было не достать ни топлива, ни хлеба, ни солонины, ни водки. Зато большой губернаторский дом Александра Данилыча Меншикова, назло холодам и лишениям, сверкал яркими огнями и всякий вечер оглашался бравурной музыкой. Герой Полтавы, Лесной и Калиша, новый генерал-фельдмаршал российский, давал пышные приемы в роскошных залах, и большой стол его ломился от яств и напитков самых изысканных. Застигнутые зимой в Санкт-Питербурхе иноземцы и офицеры гарнизона являлись к нему попросту набить брюхо и согреться, ибо наесться досыта нельзя было ни в каком ином месте молодого города. Александр Данилыч слыл хлебосольным хозяином и привечал всех, не чинясь званиями и достоинством.

Екатерина часто посещала нарочито веселые приемы в меншиковском доме, тем более что с его хозяйкой их связывала добрая память о «бабьем царстве» царевны Натальи Алексеевны в Преображенском в давние счастливые времена. Супруга губернатора Дарья Михайловна, впрочем, едва принимала участие в буйных увеселениях своего мужа. Бледная и исхудавшая от горя, она проводила почти все время у постели маленького сына, Алексашенькиного первенца, тяжко заболевшего с приходом зимы и таявшего, словно восковая свеча. «Приезжай жить в дом наш, Катенька! — часто звала она Екатерину. — Доченек своих привози, а то, не приведи Господи, и они, пташки малые, расхвораются во дворце вашем холодном, всеми ветрами продуваемом. У нас с Алексашенькой куда как уютно! Вместе доглядим ангелочков наших, Господь их не оставит. И мне, горемычной, чай, веселее будет!»

Летний дворец, в котором обреталась Екатерина с дочками, с началом зимы действительно окончательно утратил вид жилого помещения. По углам комнат выступал иней, ледяные сквозняки по-хозяйски гуляли по коридорам, а топившиеся день и ночь камины могли создать лишь обманчивую иллюзию тепла непосредственно перед собою. Там, при их нервном свете, и прижимались друг к другу, зябко кутаясь в громоздкую соболью шубу, Екатерина и ее маленькие дочки — трехлетняя Анхен и годовалая Лизхен. Комнатные девушки и кормилицы, закутанные в пуховые платки, окружали их, защищая от сквозняков своими телами, словно верные солдаты на поле брани — своего полководца. Тревожные раздумья о том, как ее малютки переживут эту страшную зиму, терзали Екатерину, словно злобный белый медведь-ошкуй, живущий на крайнем севере огромных владений царя Петра… Еще мучительнее была тревога за жизнь третьего существа, которое только-только начало набираться сил в ее утробе, чтобы, если верить лейб-медикусу Эрскину, появиться на свет месяцев через семь-восемь…

Итальянский зодчий Доменико Трезини, от которого остался только торчавший из воротника овчинного тулупа посиневший от мороза нос, удрученно расхаживал вокруг своего злополучного строения и, призывая в свидетели многочисленных святых, почитаемых на его солнечной родине, клялся, что не учел разрушительную силу морозов российских. С приходом весны он начнет капитальную перестройку дворца, усилит несущие стены, утеплит кирпичную кладку «подушкой» из досок и пеньковой пакли, распорядится разобрать и сложить заново всю систему каминов…