Чтение онлайн

Мой дед был тогда худеньким мальчиком, большеглазым и светловолосым. На той фотографии, что у меня сохранилась, черно-белой, с обтрепанными краями, он смотрит строго в объектив аппарата, школьные гольфы у него аккуратно подтянуты, а руки засунуты в карманы. Людям, должно быть, показалось странным то, как спокойно он произнес какое-то незнакомое имя, и все они — торговец рыбой, кузнец и еще кое-кто из прибежавших на площадь — повернулись к нему и озадаченно на него посмотрели.

Однако аптекарь тоже был там и поспешил поддержать мальчика.

— Возможно, ты прав, — сказал он. — Где, кстати, та книжка, которую я тебе подарил?

Дед бросился домой за книжкой, уже летел обратно и на бегу лихорадочно перелистывал страницы. Он вновь увидел Владишу, лежавшего на снегу бесформенной кучей, и поскорее показал свою любимую картинку, ту самую, с Маугли и Шерханом, до смерти перепуганному пастуху. Владиша только глянул на нее и потерял сознание. Вот как вся деревня узнала, что поблизости появился настоящий тигр.

Если бы этот тигр имел другой нрав, если бы он с самого начала чувствовал себя хищником и охотником, то, по всей видимости, вскоре все-таки спустился бы в деревню. Проделав долгий путь из столицы, он забрел в эти холмы и, наверное, даже сам не понимал, почему решил здесь остаться. Я-то могу с кем угодно поспорить, доказывая, что ветер и глубокий снег отнюдь не являлись для него непреодолимым препятствием. Он вполне мог выдержать любую суровую зиму, добраться до другой деревни или церкви, в итоге угодить в такое место, где люди оказались бы не столь суеверными. Какой-нибудь крестьянин, начисто лишенный фантазии, попросту пристрелил бы его, а шкуру повесил бы над камином. Но здесь, в горах, среди сгорбленных, искореженных ветрами и поваленных деревьев, крутых обрывов и глубоких горных пещер, на лесистых склонах, где зверье, потерявшее бдительность из-за затянувшейся зимней бескормицы, стало легкой добычей, тигр словно попал в ловушку собственных, вдруг проснувшихся инстинктов и новых захватывающих ощущений.

Запахи деревни, раскинувшейся внизу, казались ему смутно знакомыми. Весь день он бродил по вершинам холмов. Эти запахи доносились до зверя снизу и озадачивали его. Он, разумеется, не забыл те годы, что провел в крепости, в зоопарке, но воспоминания об этом успели уже несколько померкнуть под воздействием последних, пугающих событий — бомбежек и того, что с ним случилось потом: трудного путешествия по каменным и стеклянным осколкам, больно жалившим лапы, и густого, немного водянистого вкуса плоти раздувшихся утопленников. Теперь тигр лишь где-то в самом дальнем уголке своей души сохранил неясные воспоминания о том, что когда-то давно служитель зоопарка дважды в день приносил ему кусок свежего мяса и поливал его водой, если жара становилась невыносимой. Запахи, доносившиеся снизу, из деревни, сегодня означали для тигра нечто родственное тем далеким воспоминаниям, пробуждали в его душе беспокойство. Он нервно бродил по лесу, инстинктивно бросался догонять любого кролика или белку. Запахи, доносившиеся снизу, были приятными и совершенно определенными, легко отличимыми друг от друга: густой шерстяной дух овец и коз, ароматы огня, дегтя и воска. Очень интересный и многогранный запах исходил от хлевов и уборных. Тигр угадывал бумагу и железо. Весьма различными оказывались запахи людей — у каждого человека свой, особый. Сладостным, сочным был аромат рагу и гуляша, горьковатым — запах жира, на котором жарят пирожки. Они заставляли тигра все острее чувствовать голод и свою несостоятельность как охотника. Он постоянно вспоминал, как давно ел в последний раз. Тогда зверь зарезал теленка, который сам набрел на него в тот злополучный полдень. Человек, видимо искавший этого теленка, увидел его, тигра, и сломя голову бросился бежать. Вкус телятины был знаком тигру, да и человек тоже ничего необычного собой не представлял.

В ту ночь тигр спустился примерно до середины горного склона и остановился на каком-то каменистом выступе. В этом месте линия леса как бы чуть отодвигалась, огибая озерцо, замерзшее в нижней части маленького водопада. Тигр долго стоял там и глядел на долину, на горящие вдали окошки и заснеженные крыши домов.

Через несколько ночей ветерок принес еще один запах, который, впрочем, и раньше порой достигал ноздрей тигра: аромат соли и древесного дыма, к которому примешивался густой дух крови. Такая смесь заставляла его желудок мучительно содрогаться, вызывала воспоминания о том, давно съеденном, теленке и в итоге довела тигра до того, что он стал кататься на спине, тереться мордой о снег и призывать этот запах таким громким урчанием, что птицы в страхе разлетались из своих гнезд в разные стороны. С тех пор чудесный запах стал появляться почти каждую ночь, всегда в темноте. Тигр подолгу стоял на свежевыпавшем снегу, деревья низко склонялись над ним, колыханием своих ветвей то нагоняя этот запах, то удаляя его. Однажды ночью, примерно в полумиле от той поляны, где он обосновался, тигр выслеживал одинокого оленя, неизбежной смерти которого давно уже ждал. Собственно, конец его тигр почуял задолго до того, как тот пришел. Олень прямо-таки шатался, измученный голодом, холодом и старостью. Наконец тигр увидел, как тот сперва упал на колени, а потом рухнул в снег, и от этого неловкого падения у него с хрустом отломился последний оставшийся рог. Тигр вспорол оленю брюхо, но запах теплых внутренностей, которые он тут же пожрал, не сумел заглушить дивный аромат, доносившийся со стороны деревни.

Однажды ночью тигр все-таки спустился в долину и остановился у ограды деревенского пастбища. На противоположной его стороне, за амбаром и пустым свинарником, за домом с заваленным снегом крыльцом, виднелась коптильня, из которой исходил тот чудный запах. Она была совсем близко. Тигр потерся подбородком о столбики ограды, постоял еще немного и ушел. Он не возвращался на это место два дня, а когда снова пришел, то обнаружил там кусок мяса. Кто-то принес его туда в отсутствие тигра. Одна планка в ограде была отломана, мясо лежало под нею, подсохшее и затвердевшее на холоде, но полное тех самых запахов, которые так волновали тигра. Он выкопал его, отнес назад, в лес, и довольно долго им наслаждался.

Через две ночи тигр еще больше осмелел. Точнее сказать, ему просто пришлось подойти к коптильне значительно ближе, чтобы отыскать новый кусок мяса, который на этот раз ждал его под сломанной бочкой, валявшейся в нескольких метрах от двери. Тигр вернулся снова еще через несколько дней и на том же месте обнаружил очередной кусок, еще больше. Затем сразу два, потом три и вскоре целую свиную лопатку, но уже прямо на пороге коптильни.

На следующую ночь после этого тигр подошел к коптильне, поднялся по пандусу для тележек и нахально сунул голову и плечи в дверной проем, ибо дверь была оставлена распахнутой настежь. Он слышал, как испуганно блеют овцы в стоявшей неподалеку овчарне, как отчаянно лают и бросаются на забор собаки. В коптильне отчетливо чувствовался запах мяса, но тигр уловил там также и сильный, сводящий с ума дух находящегося внутри человека. Это был тот самый человек, запах которого он чуял на найденных кусках мяса и вокруг них. Теперь тигр мог его видеть. Это была молодая женщина. Она сидела у дальней стены коптильни, и в руках у нее был очередной кусок мяса.

Жители деревни Галины тем временем начали нервничать. Дела шли из рук вон плохо. Конец года был отмечен сильными метелями, снегу у дверей намело по колено, и он, словно сыпучий песок, все время норовил проникнуть в дом. В воздухе повисла напряженная тишина, этакий электрический заряд страха. Снегом завалило горные перевалы и тропы, в результате в деревню совсем перестали поступать известия о войне, все еще продолжавшейся. Где-то совсем рядом, чуть выше деревни, в густом сосновом лесу бродил неведомый рыжий зверь, точно выжидая благоприятного случая для нападения. Один раз жители деревни и впрямь обнаружили свидетельства этого. Дровосек, без особой охоты углубившийся в подлесок у подножия горы, почти сразу наткнулся на отгрызенную голову оленя с помятой шерстью и остекленевшими белыми глазами. Голый позвоночник торчал из останков шеи, как сплетенная из костей коса, и на белом снегу казался серым. Вспомнив съеденного теленка и встречу Владиши с жутким рыжим зверем, жители Галины решили, что за пределы деревни лучше не выходить.

Была середина зимы, скот давно прирезали или до весны поставили в стойло. Летние припасы, в общем, давали возможность спокойно оставаться в своем доме и в горы не соваться. Местные жители давно уже этому научились и весьма надеялись, что тигр попросту не переживет суровой зимы в горах. С другой стороны, они все-таки опасались, что хищник — раз уж ему вообще как-то удалось добраться до этих мест, хотя его родина далеко, в жарких джунглях, в зарослях слоновьей травы, — в итоге поймет, что зимы ему не пережить, спустится в деревню и начнет охотиться уже на людей. Так что почти все жгли возле своих домов костры, надеясь отпугнуть страшного зверя, заставить его зимовать там, на вершине холма. Земля к этому времени промерзла настолько, что в деревне даже все похороны отложили до весенних оттепелей. Да и умерло-то за зиму всего трое, так что в этом отношении покойникам еще здорово повезло. Люди снесли мертвецов в подвал в доме гробовщика и набили помещение кусками льда, а все щели в окнах старательно заткнули тряпками, чтобы снаружи не чувствовалось трупного запаха.

Некоторое время никто не замечал следов тигра. Жители деревни уже почти убедили себя в том, что все это было просто шуткой, что Владише тогда привиделся какой-то дух, а может, у него там, в горах, припадок какой случился. Ну а того оленя, чью отгрызенную голову они тогда обнаружили, небось, медведь или волк сожрал. Только деревенские собаки, пастушьи и охотничьи, особенно те, с какими иной раз ходят на медведя, желтоглазые, с густой шерстью, одновременно принадлежавшие всем и никому, точно знали, что полосатый зверь по-прежнему там, наверху, и время от времени пытались напомнить об этом людям. Собаки чуяли тигра, их сводил с ума сильный запах огромной кошки, и они постоянно были беспокойны, лаяли, рвались с привязи, наполняли ночь глухим воем, не давали спать деревенским жителям, которые, кутаясь в теплые ночные рубахи и надев шерстяные носки, тряслись в своих постелях от страха.

Но мой дед по-прежнему каждое утро ходил на деревенское пастбище и в любую ночь ставил силки на куропаток. Он прекрасно знал, что именно на нем лежит ответственность за то, будет ли у них с Мамой Верой что-нибудь на обед, и, разумеется, очень надеялся, что ему все-таки удастся хоть одним глазком взглянуть на тигра. Дед повсюду носил с собой коричневый томик с картинкой, на которой были изображены Шерхан и Маугли. В эту конкретную зиму ему особенно далеко и ходить-то не приходилось, и все же то возбуждение, напряженное ожидание, которое постоянно испытывал он, девятилетний мальчик, чувствовали, наверное, и другие. Именно это напряженно-выжидающее выражение лица и заставило ту глухонемую девушку обратить на него внимание.

Ей было лет шестнадцать. Она жила на окраине деревни в доме мясника и помогала ему в лавке. Мой дед, возможно, не отличался особой наблюдательностью, потому что раньше никогда на эту девушку толком и не смотрел, хотя иногда и встречался с нею по рыночным и праздничным дням. Она не вызывала у него ни малейшего интереса до тех пор, пока однажды январским утром, за несколько дней до Рождества, с застенчивым видом не встала у него на пути — он как раз направлялся к булочнику — и не вытащила у него из нагрудного кармана книгу, которую дед постоянно носил с собой.