Женечка
Шрифт:
Сандре подумалось, что после ста грамм водки Галерка станет менее гнетущей, но кошелёк вместе с другими ценностями он оставил в меблирашке. Вдобавок, Женька…
– Сандра, – позвала она тонко, на едва гнущихся ногах сползая с телеги. – Мне что-то не представляется… Не чувствую совсем-совсем единения с этим местом. Бодлер же писал про французские трущобы. (Зябко обняла себя за плечи.) Может, в этом всё дело?
Мирек опередил его с ответом.
– Да не всё ли одно, где бедняки обретаются? Намного ли чище притоны Парижа? Смотрите и ужасайтесь, панночка. А прежде предлагаю вам опрокинуть рюмашку для отепленья.
Мимо них прошёл хмурый краснолицый парень с башней из ящиков в руках. Косо глянул из-под картуза, так, что Сандру передёрнуло, и скрылся в подвале не то хлебной, не то мясной лавчонки. Над головами стучали молотки – двое мужиков заделывали крышу соседней с трактиром халупы, чёрной и страшной. Воздух смердел гнилью, грязевой кашей под ногами и обмоченными стенами трактира, уже начавшими индеветь. На крыльцо вдруг выпростал своё тело какой-то местный пьяница, успевший к полудню залить глаза. Минуту он квакал, запрокинув голову, а затем его обильно вывернуло на ступени.
– Мы лучше снаружи подождём, – пролепетала Женька, совершенно потерянно округлив брови и рот.
– А я Женьку не оставлю.
Сандра прислонилась к телеге, не решаясь отойти от неё и на метр. Мирек пожал плечами, потом ловко перешагнул пьяную тушу и, пообещав вернуться не более, чем через десять минут, скрылся за дверью трактира.
– Так, Эжени, не знаю, как ты, а я прониклась сполна. Дожидаемся Мирека и отчаливаем отсюда, пока не стемнело. Нарваться на грабителей в наши планы не входило.
Женька одобрительно кивнула и вдруг мелко задрожала, увидав, как ещё один забулдыга с растёкшимся на весь лоб жёлто-сиреневым синячищем стенью ковыляет к ней и отчётливо зовёт «мамзелью».
В полном испуге она дёрнула Сандру за руку и кинулась со всех ног в лабиринты Галерки. Нежданно вспомнилось: «Как-то попалась мне у нашего бунгало змейка, глянцевая такая, ядовито-жёлтая. Я как закричу и тут же к мамочке, как тушканчик, несусь, одни пятки сверкают». Женька тогда звонко смеялась над своим отроческим курьёзом, смеялась и Сандра. Ах, знали бы они, от кого будут улепётывать на тот же манер!
– Всё, исчез, кажется, паразит, – наконец, Сандра замерла за углом очередного барака. По телу противно проползла волна озноба. – Недалеко отбежали вроде, сейчас переждём и вернёмся, пока Мирек нас не потерял.
Однако как им пережидать и возвращаться Сандра понятия не имела. Небо захмурило сбившимися облаками, стало тускло, будто в сумерках.
– Смотри, – прошептала Женька, трясущейся ладонью указывая на скрючившуюся фигуру, что полулежала в паре метров от них. Сандра слегка нагнулась, сощурилась.
Наверное, это была женщина – из вороха разноцветных ветошных лоскутов виднелась впалая чёрно-синяя грудь. Костлявые босые ноги с точно угольными пальцами были странно и страшно изогнуты, ком грязной ржавой волосни скрывал склонённую голову несчастной, оставляя щёку с рубиновым лишаем.
– Мёртвая?
– Да не знаю.
Сандра прикусила губу, не решаясь дотронуться до женщины. Разило от неё, точно, как от трупа не первой свежести, но голова едва подрагивала от их голосов.
– Нужно снести её к доктору, – на матовом лице Женьки нежданно проявилась крохотная решимость. – Спасём её.
– Где его в Галерке сыщешь…
У женщины можно было пересчитать все видимые кости, жутко отощавшая, она походила на скелет из анатомического музея. Да какими способами возможно вернуть такое в состояние здорового человека?
– Эй вы, буржуйчики! – басовито раздалось за спиной, и Сандра чуть не села в сугроб.
Аккурат перед ними стоял тот краснолицый парень, уже без ящиков, но с охапкой виц.
– Чё, наигрались, гниды? А ну проваливайте отсюдова, пока не отлупил!
Замахнулся, рассёк воздух, и жалящего свиста хватило Сандре, чтобы унять паралич, вцепиться в Женьку и по-бараньи заоправдаться:
– Н-немедля уходим, не серчайте. М-мы не со зла, м-мы ради чистого и-иискусства…
– Тут женщина умирает, – голос Женьки исказился до писка, заведённая, она указывала на тело у стены.
– Из-за вас и умирает, – процедил парень, подхватил больную на руки и, страшно сверкнув сизыми белками из-под картуза, прикрикнул: – Ну, пшли, сучки недорезанные!
***
С трудом они набрели на тот трактир. Коня с телегой уже успел выкрасть какой-то ловкач. Успевший окосеть Мирек был стащен с табурета и под руки выведен прочь. Насилу нашли извозчика, согласившегося подкинуть до первого трамвая за те гроши, что не пропил неистовый поляк. Только дали ходу – с Женьки стащил платок пролетевший навстречу портяночник. Сандра приникла к скамье, растерянно обнимая уткнувшуюся ей в колени кузину, близорукие глаза видели скопище ужасных изогнутых теней, что гнались за ними всю дорогу из адовой Галерки. А на сухих губах было: «Но не могу я тебе, о прости! Их поднести!»
1.3. Фиса
Над Петербургом выстлался стылый поздний вечер, в диких салках по опустевшей Михайловской площади носились промозглые ветра, но для хозяев и гостей «собачьего приюта» их какофонию глушил утробный граммофон с исполненным эротизма «C’est l’extase» Дебюсси. Немного чадили свечи, разматывался пряжей летящий отовсюду папиросный дым, томно звенели бутылки и фужеры. «Бродячьи псы» чередовали размышления о высоком с болтовнёй о низком, исходили звончатым смехом. Ждали Бальмонта.
Фиса задумчиво глядела перед собой, то и дело припадая губами к витому посеребрённому мундштуку. Цедила дым тонкой струйкой, слушала больше граммофон, чем своих спутников и нервно простукивала ногтями-миндалинами угол их фармацевтического, то есть гостевого, столика.
Псы-творцы сегодня особо обходительны были с Ахматовой; обыкновенно затянутая и отточенная, она сидела на табурете у рояля и, кажется, принимала очередные комплименты. «Вечер» всё ещё будоражил умы своей беличьей шкуркой.
«Заслуженно, почему бы и нет… Трепетная вы наша, Анна Андревна, хорошей дорожкой провёл вас Гумилёв…» Фиса вздохнула, отводя взгляд от лучащегося горбоносого профиля, обласканного профиля иной категории. Нахмурилась так, что налобная шёлковая лента поехала вверх, колыхнулись крашеные попугайские пёрышки эгретки.
Ни стиха, ни картинки для представления у Фисы не было, зато было прекрасное платье из тёмно-синего атласа, с пышными рукавами-колоколами и струящейся по груди гипюровой сеточкой – не чета ахматовскому глухому вороту. Шею обхватывала впервые надетая бархотка с сапфиром в золотом кольце, крупный камень манил пламя свечи, акцентно оно плыло по его граням, переливами играло на голландском атласе («А какие, наверное, колдовские у меня сейчас глаза!»).