Жених без лица
Шрифт:
– Вы что, с ума сошли, какие операции, плановые в среду идут… Что-о?! Бегу…
На деревянном крыльце больницы стояла медсестра, высокая девушка с черными потоками туши под глазами и отчаянно размахивала картонной папкой:
– Всем в госпиталь на Маслякова!
Водители краснополосых «газелей», матерясь, давали задний ход, но в ворота въезжали новые машины, образовалась пробка…
– По рации нельзя было передать?!
Сухонькая седенькая фельдшерица пробиралась между машинами…
– Назад сдавай!
– Перекройте движение на улице, выехать не могу!
Фельдшерица неожиданно легко для своих лет вспорхнула на крыльцо.
– Тяжелый у меня. Легочное кровотечение.
– Все операционные столы заняты!
– Девушка, мы не довезем его, со всей ответственностью заявляю!
– Куда ж я его положу?!
Медсестра рывком распахнула дверь и показала темную комнатку приемного отделения, сплошь заставленную брезентовыми носилками с умирающими.
Лишь где-то через час созданный городской штаб по оказанию помощи пострадавшим при теракте навел порядок в той дикой суматохе, которая творилась в начале. Для многих промедление оказалось роковым.
Марина сидела, прислонясь к ребрам железной крыши перевернутого киоска. На ее сером неузнаваемом лице блестели глаза, далекие, уходящие. В уголках губ застыла струйка черной крови, тяжелое дыхание поднимало живот, на котором бугрился складками пропитанный кровью джемпер.
– Врача, врача! – кричал в тоске, оглядываясь, Шмыга, стоя перед ней на коленях. – Потерпи, моя хорошая, сейчас приедут.
– Иван, – шепнула Чайка тихо. – Я вижу…
– Что, моя хорошая, ты видишь?
– Жениха… Он идет, протягивает мне руку… какой красивый!
Она напряглась, застонала и замерла.
– Все будет хорошо, – проговорил Иван Петрович, обнял ее, прижал к себе, и стал качать, словно маленького ребенка, поглаживая грязные спутанные волосы «божьей» невесты.
Пожарные расчеты лили потоки белоснежной пены; поднятый по тревоге военизированный отряд МЧС, курсанты двух военных и одного милицейского училища, сорванные с занятий, бросились к завалам. На месте здания возвышался многометровый могильный курган, погребший под собой, как выяснилось позже, сто пятнадцать человек. Полностью был разрушен фасад здания железнодорожного вокзала; перекрытия устояли, но стеклянный купол сорвался и рухнул в зал ожидания; снесена торцевая часть здания транспортной милиции, серьезно пострадали два жилых пятиэтажных дома.
Пылевая туча, колыхаясь, нехотя уходила на восток, развеивалась; темно-синий апрельский вечер сгущал сумерки, мощные столбы армейских прожекторов упирались в груды мусора, с разных сторон в курган вгрызались экскаваторы, выхватывали плиты ажурными клювами краны, за кольцом оцепления солдаты укладывали на землю черные пластиковые мешки…
Дикторы центральных каналов читали, глядя непроницаемыми лицами в бегущие строки телетекста:
– По инициативе Джорджа Буша сегодня состоялся разговор с президентом, где он выразил соболезнование гражданам России в связи с постигшем их несчастьем.
– Президент самым внимательным образом следит за ходом спасательных работ в Нижневолжске, где сегодня… Выступив на заседании правительства, сказал…
– Никто, подчеркиваю, никто не заставит нас вступить в переговоры с террористами. И пусть не думают, что таким образом нас можно запугать. Особо хочу предупредить тех политических деятелей, которые попытаются в преддверии предстоящих выборов спекулировать на несчастье…
– Правительство определило суммы и порядок получения компенсации пострадавшим при теракте в Нижневолжске. По сто тысяч рублей выделено родственникам погибших, по пятьдесят тысяч тем, кто получил тяжелые ранения, на три тысячи могут рассчитывать лица, получившие травмы…
Рвалась полубезумная женщина через оцепление, хватаясь руками за черные куртки милиционеров.
– Моя дочь там! Пустите! Пустите, я вам говорю…
Она не говорила – кричала, но крик этот казался таким слабым в грохоте экскаваторов, поддевающих острозубыми ковшами обломки плит.
– Есть, – поднял руку спасатель с грязным почерневшим лицом. – Пускайте собаку.
Спаниель, крутя хвостом, сунул нос в узкую щель и слабо тявкнул.
– Домкрат сюда. Страхуй.
– Ага. Зацепил. Свети.
Под лучом фонаря блеснули оскаленные зубы, открытый мутный глаз.
– Мужчина, на вид лет тридцать-сорок.
– Опознать можно?
– Да.
До поздней ночи шел по первому каналу круглый стол, который вел известный журналист Поднер.
– В свете сегодняшних событий как вы расцениваете заявление мэра Нижневолжска об ужесточении режима регистрации выходцев из Северного Кавказа? – пытал он депутата Государственной думы.
– Разумеется, заявление сделано под влиянием эмоций, – с мягкой улыбкой отвечал депутат. – Мэру идти на выборы, он стремится набрать очки у горожан; да и по-человечески понятно, что чем-то хочется облегчить людское горе. Ясно, что через неделю об этом заявлении придется забыть…
Покончив с мэром-политиканом, круглый стол целиком переключился на обсуждение такой важнейшей проблемы, как бюджетное финансирование программ по улучшению экономического состояния Северного Кавказа. В конце концов сошлись на том, если дать бандиту новый дом в шесть комнат, участок и трактор в личное пользование, то он тут же добровольно сдаст автомат, взрывчатку, и начнет от зари до зари пахать каменистые горные склоны.
Из драматических перипетий уходящего дня следует отметить еще одно, немаловажное с точки развития дальнейших событий. Спасатели вызволили из-под обломков капитана Фролищева. Скончается он позже, в военном областном госпитале после нескольких безуспешных операций. Но информацию о настойчивых «осетинах» ответственный за территорию Московского вокзала успеет все-таки передать, как успеет передать список своей агентуры. Ценные показания даст источник, работавший уборщицей в зале предварительных касс железной дороги. Агент проявила инициативу, поспешив вслед за некоей подозрительной парой, которая буквально бегом выскочила из здания за несколько минут до взрыва, и тем самым спасла свою жизнь.
Глава третья. Тайное агентство
Всякому житию свой чин.
Офис Шмыги располагался на первом этаже обычного жилого дома по улице Ярославской. Отдельный вход, неброская вывеска – на фиолетовом фоне витиеватые буквы, которые с трудом складывались в надпись «Гадательный салон мадам Фуше».
Фуше – это не псевдоним и не конспиративная кличка Ивана Петровича. В салоне, тесноватой комнатке, задрапированной темными шалями, звездной картой на всю стену, с горящими в полсилы электрическими канделябрами, в глубоком кожаном кресле с высокими подлокотниками действительно сидела мадам Фуше, величественная женщина бальзаковского возраста, со строгим властным лицом и повелительными манерами. Ее плечи поверх грубого темно-синего балахона с пуговицами в виде больших серебряных полумесяцев накрывала великолепная шаль из белейшей ангорской шерсти, которая в полумраке искрила и мерцала подобно вечному льду горных вершин.
Сидела и проворно стучала спицами.
– Варвара Федоровна, я просил вас не вязать на рабочем месте! – проворчал, буркнув «здравствуйте», Иван Петрович. – Что клиент подумает?
– Ой! Здравствуйте, Иван Петрович, – Мадам Фуше сунула под стол вязанье, выпрямилась и проворчала: – Клиенты… месяцами никто не ходит. А Максимке жилетку надо, стынет на своем хоккее.
Варвара Федоровна работала вахтером в общежитии, где раньше размещался офис Ивана Петровича. Выручала, и не раз выручала его из тяжелых финансовых затруднений. И когда пошла приличная денежка, Шмыга с удовольствием пригласил на должность мадам Фуше свою кредиторшу, предложив ей вдвое больший оклад.