Чтение онлайн

Где ты партизан в белорусском лесу,

стреляющий исподтишка по фашистам.

Где ты, поправляя очки на носу,

играешь этюд, нарисованный Листом.

Где книга раскрыта тобой бытия,

и ты исправляешь ее, как редактор.

Взгляни на меня: ты увидишь, что я

разбитый и ставший историей трактор,

запущенный сад, невысокая жердь,

деревня с единственной старой избою…

За каждую жизнь полагается смерть.

Я этот закон опровергну собою.

* * *

С тобой мы увидимся наверняка.

Пускай далека и пускай безнадежна.

Изгибы реки повторяет рука,

касаясь меня виртуально и нежно.

Впадая в меня, наполняя собой,

желанием, грацией, парусом, ивой.

Всей сутью своей, перевитой с тобой,

я ринусь к тебе, незамужней, красивой.

В твоем государстве тебя я найду,

мою ученицу девятого класса.

В две тысячи двадцать девятом году

никто не уйдет от последнего часа.

Придут и наступят мои времена,

прекрасны, честны, капитальны и древни,

закончится всякая в мире война,

внезапная всех поразит тишина,

когда я скажу тебе, спящей царевне,

что ты, а не смерть мне отныне жена,

и вечная жизнь никому не нужна -

ее словно грязи в российской деревне.

* * *

Кури сигарету, покуда живой.

Шагай по дороге, покрытой травой,

забвением, памятью, гравием, пылью.

Любая из сказок является былью,

живя на земле и на небе давно.

Смотри про себя на экране кино,

в котором жена твоя – американка.

Но как говорила по радио Ванга,

ты должен свою немоту превозмочь.

Пускай на тебя опускается ночь,

идут небеса, неприятности, годы.

Твоей голове предназначены роды,

чтоб нового бога она родила.

Куда бы дорога тебя не вела,

ты помни и знай: никому не завидуй

и тайны своей человеку не выдай,

пойми, никого на земле не любя,

что бог – это зеркало лишь для тебя.

* * *

Поэт гораздо выше, чем прозаик.

Вон стекла у трамвая из мозаик,

мороз их разукрасил, застелил.

Шагают трупы, выйдя из могил.

Над городом проносятся вороны.

На ужин огурцы и макароны,

томаты, шампиньоны и редис.

Товарищ, к переменам приглядись:

в России стало меньше попрошаек.

Из детских рук выскальзывает шарик,

летя туда, где облако стоит.

Гуляет на проспекте индивид.

А на балконах сохнут сотни маек.

А из трубы идет на небо дым.

С самим собой в футбол играет Аек -

с противником безжалостным своим.

Поэт гораздо выше, чем прозаик.

Поэтому он молнией любим.

* * *

В Тбилиси ясно, солнечно, тепло.

Повсюду понатыканы хрущевки.

"Куда ты едешь?" – "В горное село", -

быки сцепились возле остановки,

борясь за право первому входить

в тоннель ползущей к вечности дороги.

Ведет иголку за собою нить.

Взмывают в небо Голубые роги,

чтоб там их осушил до дна поэт,

трагически родившийся Яшвили.

Под вечер разряжается планшет.

В тени покрытых мраком бугенвиллий

бежит и спотыкается река,

протаптывая водами изгибы.

Тревожит ноздри запах шашлыка.

Срываются две каменные глыбы,

которые роняет снежный пик.

А ты, Печорин, покидая Мери,

лети туда, где Грузия – тупик,

поскольку в ней распахнуты все двери.

* * *

Тринадцать тысяч лет в борьбе.

Мы все от господа устали.

Зовет вселенная к себе

через открытые порталы.

Они пока что не видны,

запрещены и недоступны.

У нас играли в эти дни

на площадях центральных бубны.

Плясал под музыку народ,

смеясь, безмолвствуя и плача.

Нас ждет падение – полет

и невезение – удача.

Не зря колотится в груди

сорокаградусное сердце.

Идут над городом дожди,

как Чернышевский или Герцен.

Одним движением руки

со стен уборщица стирает,

что умирают старики,

а молодежь не умирает.

Что продолжается война

меж тем, что есть, и тем, что будет.

В центральном парке тишина.

Повсюду памятники Будде.

В руках ребенка по ежу.

В лучах последнего заката

я самому себе твержу:

"Планета космосом объята.

Ее удерживает бог,

иначе он лишится места.

Мое сознание – Ван Гог,

пожар, горение, сиеста.

Огонь пытается расти,

чтоб жить в кино, в театре, в песне.

Мы все на правильном пути -

никто отныне не исчезнет.

Не заболеет, не умрет,

не растворится без остатка.

Тому препятствие – народ,

душа которого загадка.

Кого зовут отец и мать

втыкать корове в брюхо вилы.

Придут и будут побеждать

напор, безумие и сила.

Наступят новые года,

и станет каждому понятно:

Россия катится туда,

откуда нет пути обратно.

О том рассказывал Мюссе

в романе "Танец трясогузки".

Где существительные – все,

там прилагательное – русский".