Чтение онлайн

До Клары не доходили ее слова. Они будто крошились на отдельные звуки и прилипали к полным, густо накрашенным красной помадой губам Иоанны.

– …я должна с ним связаться. С собственником. Он очень богат и очень стар. Я не знаю, сжигают в Швеции покойников или хоронят, хотя это не важно… С моей помощью он организует первый магазин, в котором будет все – от колыбели до… гроба. Гробы, конечно, будут храниться в подвалах, – облизывала Иоанна ложечку.

– Гробы?

– Ну так а я о чем говорю? Ты что, не поняла? Складные гробы из фанеры – сделай сам. Можно приклеивать ангелочков, крестики – что угодно. И, конечно же, подушки, и кружева. Знаешь, сколько стоит стандартный гроб?

– Помню.

Мать Клары каждый месяц отчисляла из своей пенсии шесть злотых в страховое общество – копила на похороны. Она не могла оставить Кларе наследство и хотела, как минимум, уберечь дочь от лишних расходов. Однако страховки все равно не хватило – похороны, пусть и скромные, обошлись дороже. Служащий похоронного бюро взял доплату и, разглаживая ладонью смятые банкноты, обещал позаботиться о «скорбных формальностях». Он будто извинялся за то, что наживается на смерти, и кланялся так низко, что, казалось, у него сломался позвоночник… Кларе не хотелось возвращаться мыслями к тем минутам.

В баре «Икеа» было уютно. Матери, нахваливая еду, кормили детей. Отцы в это время выбирали сборную мебель. Обстановка была спокойной и домашней. «Икеа» воспринималась всеми как второй, со множеством комнат, дом – с кухнями и спальнями, в которых учтена каждая мелочь, начиная от ковриков и простыней и заканчивая чайными ложечками и искусственными цветами. Кажется, в «Икеа» можно переезжать, скупая в кредит один за другим функциональные предметы интерьера. Швед, который все это придумал, знал, как привлечь клиентов. Все дело в простоте схемы: сам собираешь свою мебель, сам строишь свою жизнь и семью. Есть вторые жены, есть третьи, есть бывшие мужья, есть «полубратья» и «полу-сестры» – такие вот дети-полуфабрикаты для воспитания в новых семьях, сколоченных на скорую руку. Нужно только правильно сложить все элементы. Идея складной мебели, как и «складной» семьи, родилась в Швеции – самой продвинутой, если говорить о нравах, стране. Став успешной там, она вместе с сетью супермаркетов «Икеа» покорила мир.

Клара не покупала складного хлама из «Икеа», и вовсе не потому, что у нее не было детей, которые пришли бы в восторг от домашнего конструктора. Она предпочитала традиционную надежность мебели из цельного дерева – простой дизайн письменного стола, шкафы с позолоченными задвижками. Солидное супружеское ложе Клары и Яцека было из красноватой акации… Нет, Клара не признавала ни складной мебели, ни «складных» семей. Когда брак ее родителей распался, мать не пыталась воссоздать из обломков утраченное целое. Часто покинутые женщины, наблюдая издали за неудачами бывших мужей, поджидают их возвращения; Кларина же мать, оставаясь верной мужу, не ждала его. Возможно, поэтому свою собственную измену Клара ощущалачуть ли не на уровне биохимии – как ощущают горечь на губах. Если бы ее совесть была выстлана нежной слизистой оболочкой, то наверняка бы болела, как болит изъязвленный стрессом желудок.

– Вы будете у нас на праздники? – Иоанна рассчитывала услышать положительный ответ.

– Как раз об этом я собиралась с тобой…

– Нет?! А я испеку та-акие мазурки – с финиками, с фисташковой присыпкой…

– Я… буду с Юлеком.

Иоанна, казалось, не поняла – так удивленно она смотрела на Клару.

– И что? Отругаешь меня?

– Ну что я могу сказать? – выпрямилась Иоанна на стуле. – А у него кто-нибудь есть? Он женат?

– Нет. То есть да, но они живут отдельно, она уехала в Канаду.

Это прозвучало как «она наполовину мертва», «она не в счет».

Иоанна сжалась, словно стиснутый кулак, но в этом не было агрессии, желания атаковать – напротив, она будто силилась сдержать в себе какой-то порыв.

Клара заметила ее гримасу. «Я ведь себе причиняю боль, себе и Яцеку, а не ей!»

– Послушай, депрессия – это не грипп, – принялась она объяснять Иоанне. – Ты не думай, что бедный печальный Яцек только и смотрит в потолок, страдая от меланхолии. Почему такие больные зачастую оказываются на улице, становятся бомжами? Да потому, что их семьи не выдерживают существования рядом с ними. Представь, если бы Марек превратился в типа, который только и делает, что издевается над тобой и детьми… Нет, он бы тебя не бил, а только унижал, обращался бы с тобой как с дрянью, которая виновата абсолютно во всем – в его депрессии, в том, что на улице скверная погода… Яцек отворачивается от меня с чувством гадливости. Я тебе не говорила об этом…

– Жаль, – без упрека произнесла Иоанна. – Кажется, я могу понять, что он чувствует… У меня тоже была депрессия и… долги. – Она вынула из «кенгурушки» ребенка, который умоляюще тянул к ней ручки, открыла баночку холодного йогурта и, взяв немного на палец, принялась массировать малышу десны, зудевшие от режущихся зубок.

– Иоська, у тебя не было депрессии, у тебя были самые обыкновенные заботы, и у тебя все прошло! – Темные от недосыпания круги под глазами Клары напоминали крылья ночной бабочки. – Ты и понятия не имеешь, что это такое – психическое заболевание. Я не нужна ему – так зачем же мне быть с ним? О, нет, конечно, я нужна ему – нужна, чтобы болеть с ним вместе, чтобы разделять с ним его депрессию, хотя общаться со мной он не хочет. Он ненавидит меня… – Она раздавила в руке пачку сухого печенья. – У меня самой уже появляется чувство, что он прав, говоря, что люди – мерзки и не нужно ни с кем видеться, что мир ужасен, поэтому я не должна радоваться, не должна ничего планировать, не должна ни на что надеяться, потому что… потому что это вульгарно. А уж чтобы мне заговорить с кем-то – упаси Бог, я ведь настолько отвратительна, что непременно ляпну какую-нибудь глупость, кого-то обижу… Мне вообще не следует ни с кем общаться. Надо сидеть дома и страдать. Я постепенно, незаметно для себя попадаю в зависимость от его причуд и настроений. Будет ли он сегодня удовлетворен или опять начнет орать на меня без всякого повода? Я становлюсь похожей на затравленную жену алкоголика: выпьет – не выпьет, набьет морду – не набьет… Кажется, алкоголизм возникает как бегство от депрессии. Я не знаю, что лучше. Будь Яцек алкоголиком, ты, возможно, понимала бы меня: «У нее муж пьет, вот она и не выдерживает…» Иося, мне остается или принять его мир, его болезнь в себя и лечиться вместе с ним, или…

– И Яцеку до сих пор не стало лучше?

– Мы о ком вообще говорим? О нем или…

Оставить больного – бесчеловечно, Клара размышляла об этом по нескольку раз на дню. Но если бы она ушла от мужа, это позволило бы ей снова стать женщиной, а не опекуншей. Сейчас она – жена. К тому же она врач. Но Клара уже не различала, где болезнь Яцека, а где его истинный характер. Да, порой у него случались проблески нормального мировосприятия, в которых можно было распознать прежнего Яцека. Как-то раз в момент такого кратковременного «выздоровления» они пошли в кино. Во время рекламы, предваряющей фильм, Клара отошла к машине за свитером; когда она вернулась, лицо Яцека уже исказила гримаса скорби и отвращения. Он стал кричать на нее – зачем она тащит его в кино, когда ему хочется спать?

– Ты холодная эгоистичная сука.

«Когда люди открывают друг в друге пороки, глупость, жестокость – они расходятся, – словно оправдывалась она перед собой. – Возможно, болезнь открыла в Яцеке все самое худшее. Ведь не все страдающие депрессией кончают жизнь самоубийством, не все издеваются над своими семьями, не все становятся бездомными…»

Она была одержима своим новым «я». Купила себе новое молодежное белье в спортивном стиле – без шикарных кружев и блесток – и решила сменить духи, которыми всегда пользовалась, которые выбирала вместе с Яцеком. Они отдавали теперь палатой для хронических больных. Этим ароматом сопровождались и все последние месяцы их жизни. Так пахла ее одежда, постель, тело, которое было вечно «на взводе» от плача и скандалов… Клара взяла с полочки в ванной флакончик, достала второй из сумки и открутила золотые крышечки. Она испытывала удовольствие, наблюдая, как из горлышек, похожих на отворенные вены, вытекают в раковину последние капли. «Нет, я не мщу. Просто все полетело к чертям, так пусть и этот символ нашей совместной жизни тоже летит в канализацию. По крайней мере это мое решение…» – Уничтожая старые духи, Клара ощущала забытую радость ребенка от поступка, оставшегося безнаказанным. «Знаю, это по-детски», – улыбалась она сама себе, судорожно сжимая прозрачный флакон и чувствуя ту самую силу, что когда-то, после смерти матери, не позволяла ей оторвать руки от пропахших лекарствами стен их квартиры. Мокрая бутылочка выскользнула из рук и разбилась о кафель. Собирая осколки, Клара поранилась, и ее кровь смешалась с остатками опиумной жидкости.

Новые светло-зеленые, с терпким растительным запахом духи соответствовали стилю Юлека. Его сперма пахла, проникающая внутрь Клары через рот и влагалище, была как белый сок листьев жасмина или одуванчика… Раньше она не глотала сперму, отодвигаясь за миг до того, как брызнет белковая жидкость, отдающая рыбной овсянкой.

Кларе снова хотелось и далеких путешествий, и недолгих экскурсий по выходным. Прогулки в парке, бассейн, сумасшедшие ночи… Она не ощущала угрозы Страшного суда над собой, когда взвешивается каждое слово, каждый ее поступок вплоть до самой обыденной покупки.

– Зачем ты с ними разговаривала? Ты видела их мины? – Яцек неустанно выслеживал человеческую подлость. – Знаешь, сколько процентов американцев доверяет своим соотечественникам? Семьдесят-восемьдесят, – апеллировал он к статистике, полагая, что она знает все. – А у нас? Семь! Семь процентов наивных идиотов, которые верят, что другой поляк их не обворует и не обманет.

– Может, большинство наших сограждан страдают депрессией, только не знают об этом? – Клара сама подсовывала ему этот ответ.