Женщина на кресте
Шрифт:
Как только он разложит ее, она почувствует себя маленькой и ничтожной, рабой и ребенком, любовницей и сестрой. Как сладостно растопляться в чужой воле, испаряться подобно эфиру. Как сладостно закрыть лицо руками, ощущать, что его руки поднимают ее юбки, роются в ее кружевах, рвут ее тесемки… Как будет трудно умолить его. Как будет строг и холоден его голос. И она задыхалась от волнения, улыбаясь блаженно, страдальчески и бессмысленно, с пылающей головой, губами, закрытыми глазами, в позе разложенной перед наказанием девочки.
Представляя себе, как розги кусают ее тело, она бормотала:
– Не надо жалости… Высеки меня до крови, до потери сознания… Я так много грешила… О еще, еще, милый… Будь неумолим к моим крикам, они лгут тебе… Накажи прелюбодейку… накажи лгунью примерно… Если ты любил это тело – сделай его пурпурным, оставь на нем следы розог надолго. Огненные поцелуи. Раскаленная печать… Еще… еще… Это мое исправление, мое искупление, – небесное возмездие в этой боли… еще… еще… позови Христину… позови Юлия… О, как я буду унижена.
Она рыдала.
Вечернее солнце горело на бронзовых сфинксах туалета и купалось в зеркале.
Вежливо поднимая с колен Алину, Генрих Шемиот сказал ей:
– Я продам ваш дом, Алина.
– Да, Генрих…
– Мы будем жить безвыездно в имении…
– Да, Генрих…
– Христина останется в городе. Юлий уедет путешествовать.
– Да, Генрих…
– А теперь я накажу вас розгами, ибо вы все-таки своевольны, Алина…
– Да, Генрих…