Чтение онлайн

Она влажно чмокнула меня на прощание, погладила по голове, и мы расстались, каждая сев в свое такси. Я пообещала себе обдумать все на трезвую голову. А пока надо было торопиться домой. Выпить крепкого кофе, залезть под горячий душ, принять невинный домашний вид. К приходу Максима я должна быть в форме.

По дороге домой мне не повезло: я застряла в пробке, в которой меня незаметно развезло, и, выйдя на свежий воздух, я почувствовала себя неуверенно. Рассказ Полины выжигал мне мозг, и, вместо того чтобы выпрыгнуть из такси прямо в свой подъезд, я замешкалась на какую-то минуту, которой вполне хватило для того, что изменить траекторию движения. Отчаянно сопротивляясь ветру, швырявшему мне в лицо хлопья мокрого снега, я побежала к ближайшему магазину, где купила бутылку коньяку. Домой я прибежала с мокрой от влаги и лопающейся от мыслей головой. Быстро приняла душ и заняла горизонтальное положение, предварительно проделав две манипуляции. Я нашла в аптечном ящике биопарокс, чтобы перед приходом Максима пустить ядовитую струю себе в нос – свежим его запах просто сшибает с ног. И перелила коньяк из большой бутылки в пустую стограммовую. На прикроватном столике я создала натюрморт: поставила большую чашку чая, вазочку малинового конфитюра, биопарокс и слегка початую стограммовку. Я оглядела творение рук своих и даже взвизгнула от восхищения собственной изобретательностью. Все выглядело так, будто я пришла домой с непогоды, заметила простудные явления, приняла срочные меры для борьбы с надвигающейся простудой: чай с малиной и коньяком и спрей-антибиотик. Бутылку я спрятала в своем шкафу, предварительно ее почти ополовинив.

Трюк сработал, Максим погладил меня по голове, наклонился, чтобы поцеловать, но я ловко увернулась: мало того что я сопливая, так, может, еще и заразная. Он не стал настаивать.

– А я хотел пригласить тебя завтра в ресторан, – огорченно сказал он, – я предварительно договорился с Панюковыми, они заказали столик в «Русском стиле», думал, ты обрадуешься. Все-таки твой любимый ресторан. Но теперь, видимо, придется все отложить.

– Раз договорился, это уже неудобно, – с сомнением в голосе, которое далось мне нелегко, ответила я, – я не хочу разрушать компанию. И потом, я же не при смерти, правда? Биопарокс на меня очень активно действует, и домашние средства помогают. Я до завтра очухаюсь, вот увидишь. Главное – задушить болезнь в зародыше.

– Ты уверена? – улыбнулся Максим. – Не хотелось бы, чтобы ты для всеобщего развлечения жертвовала своим здоровьем.

– До завтра все пройдет, я приму меры, – пообещала я.

– Хорошо, принимай, души в зародыше свою простуду, а там посмотрим, – согласился Максим.

Пятницу я просидела тихо как мышка. Сема и Лариса Панюковы продолжали оставаться нашими самыми близкими друзьями, и расстраивать компанию мне не хотелось. В последнее время Сема, бизнес которого разрастался, стал пересекаться с Максимом и по работе, я замечала, что они часто обсуждают какие-то общие дела, назначают встречи с одними и теми же людьми. Для меня Сема остался не только самым близким, но и практически единственным другом. К Ларисе я относилась легко, разговаривая с ней, можно было ни о чем не думать, и постепенно я привыкла к ней как к части Семиной жизни. Для меня она была настоящим подарком: во время совместных поездок на курорты и походов в рестораны мне не приходилось грустить, изображать невинность и ждать, когда все это кончится. Лариса пила вместе со мной со вкусом и большим удовольствием, и в ее компании я наклюкивалась на совершенно законных основаниях. Ради того, чтобы Максим не отменил поход в мой любимый ресторан, я вела себя как хорошая девочка. Версию о простуде нужно было поддерживать, и я осталась дома. Это далось мне легко, поскольку вчерашний коньяк, уютно расположившись в платяном шкафу, ждал моего нежного прикосновения. Выходить на улицу было незачем.

Субботний вечер удался на славу, Сема Панюков, большой поклонник русской кухни, всегда заказывает больше блюд, чем может съесть сам, и начинает активно угощать ими окружающих. В общем, наш стол оказался переполнен, и это выглядело достаточным оправданием тому, что водки тоже было много. Мой Максим пьет, как воробей, поэтому доза, рассчитанная на четверых, распределилась практически между тремя. Потом мы еще добавили, и очнулась я только на следующее утро. Благодарение богу, к полудню Панюковы заехали к нам. Семен был за рулем, потому злился, торопился и подгонял жену, которая в моем лице жалобно искала компанию для поправки здоровья. Мы с ней выпили бутылку шампанского, и Лариса наотрез отказалась уходить, уютно расположившись на моем любимом диване. Не достучавшись до жены, Сема поставил автомобиль на ближайшую платную парковку и присоединился к нам.

Субботние возлияния имеют для меня плохие последствия, если выходные Максим безвылазно проводит дома. Квартира у нас большая, нам не приходится сидеть друг у друга на головах, мы имеем и свое личное пространство: у нас общие спальня и гостиная, плюс у каждого есть своя комната. Но Максим в любую минуту может позвать меня смотреть фильм, попросить сварить кофе или пожарить гренки. Или еще что-нибудь. Пить открыто, прямо у него на глазах, я не могу, мне нужно маскироваться, что-то изобретать, придумывать какие-то уважительные причины. Переживать похмелье без лечения алкоголем мне тяжело, так что визит Панюковых пришелся очень кстати. Можно было не маяться в муках, под благовидным предлогом бегая на улицу, чтобы потом бояться притронуться к своей добыче и ходить вокруг нее кругами, прислушиваясь к звукам из комнаты, где Максим смотрел телевизор. Мы перекусили заказанными в ресторане роллами, после чего Максим повез Панюковых домой, а я, оставшись одна, вздохнула свободно.

За окном пошел первый в этом году настоящий снег. Не мерзкие мокрые хлопья, которые швыряет тебе в лицо промозглый ветер – с неба падали ленивые, крупные, искрящиеся в свете фонарей снежинки. Они ложились на асфальт и не таяли, а покрывали его ровным белым пушком. Я отодвинула кухонную штору и невольно залюбовалась зрелищем ясного, спокойного снежного вечера. Поднесла к губам рюмку с ароматным чешским ликером и вдруг горько заплакала. Алкоголь сменил милость на гнев, показал обратную сторону своего воздействия. Неужели в моей жизни больше ничего не будет? Молчаливая жалость Максима меня больше не обманывает. Его любви больше нет, ее поглотило беспомощное сочувствие и ответственность перед человеком, которого нельзя бросить. Куда делась моя собственная любовь, я не знаю, я ее не искала. Первое острое страдание заставило ее потесниться, последующая глухая тоска заполнила остальное пространство. И если прежние чувства еще посылали робкие сигналы, я сознательно глушила их, чтобы не оставлять внутри себя ничего живого.

Я смотрела на падающий снег и плакала. Полина права: хуже, чем сейчас, мне уже не будет. Надо сделать еще одну попытку. Не возлагая никаких особых надежд, чтобы потом не попасть под новую волну отчаяния, не строя никаких планов, ибо они могут оказаться несбыточными. И даже Максиму рассказывать об этом не надо. Я не склонна самообманываться и верить в чудеса. Чтобы все это попробовать, есть только одно, но железное «за»: мне все равно больше нечего делать.

Я представляла себе новое современное офисное здание, возможно, с ужасными синими зеркальными окнами вместо обычных стекол, которые так любят архитекторы нашего города, не имеющие вкуса и фантазии. С парадного входа на этом деловом центре красуются таблички с названиями располагающихся тут контор и фирм, но обязательно имеется и вход со двора. Несколько ступенек, переговорное устройство перед массивной железной дверью. И никакой вывески (кому надо, тот найдет). По адресу, торопливо начертанному Полинкиной уже нетвердой к тому времени рукой, я никак не могла понять, к какому именно зданию относится номер дома. Я хорошо знаю центральную часть города и была уверена, что мне досконально знаком любой переулок. Улица Орджоникидзе – короткая и тихая улочка в историческом центре, как теперь называют еще не попавшую под строительный ковш небольшую часть центрального района. Самые новые здания на этой улице относятся к сталинской эпохе, есть и более старинные постройки, и даже исторические памятники, один из которых являет собой образец того, как необходимо относиться к архитектурному наследию. Это великолепный, идеально отреставрированный жилой дом, который в городе называют «домом с львиными головами». Несколько лет назад его облюбовал один наш местный депутатствующий олигарх. В то время как другие исторические здания чахли и медленно превращались в пыль, он ухитрился заложить в бюджет города какие-то баснословные миллионы на капитальный ремонт, о чем писали в свое время все местные газеты, и эта недвижимость приобрела неподъемную цену. Примеру олигарха последовали детишки каких-то важнейших сановников, потом кто-то еще. Этот дом, пожалуй, самое примечательное место на улице Орджоникидзе. Никаких современных офисных центров я там припомнить не могла.

Я пошла по адресу, не будучи уверенной даже в том, что вообще решусь зайти внутрь. Но оделась на всякий случай строго и дорого, чтобы не производить впечатления дурехи, готовой отдаться на охмурение первому попавшемуся шарлатану. Не стану скрывать, что примерно за пять минут хода до нужного места я стала испытывать волнение, и это давно забытое ощущение подняло из глубин моей памяти воспоминание о минутах, предшествовавших выходу на сцену. Я всегда волновалась, но это было живительное чувство. Мое волнение не было страхом того, что я забуду свою партию или перепутаю мизансцену. Оно было совсем иной природы: оно с бешеной скоростью гнало кровь, вводило меня в особое состояние, предшествующее главному моменту – погружению в мир спектакля. На сцене я уже находилась словно под воздействием наркотика, я была в другом мире. Идеальном, совершенном. Мое волнение было предчувствием необыкновенно сладкого и восхитительного погружения в этот мир. Когда я перестала выходить на сцену, вместе с этими волшебными ощущениями из меня стала уходить жизнь.

Слабый отблеск давно забытого чувства смутил меня. Я прогнала щекотнувшую меня глупую надежду и стала с недоумением осматриваться: дома с нужным номером на улице Орджоникидзе не было. Я прошлась вдоль улицы несколько раз, прежде чем поняла, что между 12-м и 14-м домами есть тропинка, ведущая куда-то вглубь двора. Там и приютился особнячок 12 «а», как было указано в Полинкиной записке. Я ступала по свежевыпавшему снегу осторожно, как ходят, когда стараются не шуметь. Внезапно я ощутила, что к этому небольшому двухэтажному особнячку манит какая-то невероятная сила.

Здание было сложено из кирпича двух цветов – серого и желтого. Отдельные вставки по углам дома и вокруг окон были фигурными, с претензией на какую-то архитектурную мысль. Крыша имитировала черепицу, на ней красовался декоративный флюгер с игривым петушком. В детстве у меня была любимая книжка, она называлась «Площадь картонных часов». Я была совершенно очарована даже не самой историей про картонных человечков, проживающих в картонном городе, и их взаимоотношениями с обычными людьми. Меня завораживали иллюстрации. Я могла подолгу разглядывать какой-нибудь картонный домик с фонарем перед закругленной входной дверью, шторы на окошке и мотылька, вьющегося перед светильником. Девочкой мне казалось, что жилища картонных человечков олицетворяют уют, тепло и безопасность настоящего дома. Я могла часами просиживать над книгой, представляя себе внутреннее убранство этих домиков, витающие в них вкусные домашние запахи. Внезапно на меня нахлынуло детское воспоминание. Нет, особнячок не напоминал иллюстрации в детской книге, но было в нем нечто неуловимо притягательное, что напомнило мне о ней. То ли входная дверь со слегка скругленной верхушкой, то ли форма окон, то ли свет, пробивающийся сквозь плотные шторы. Мне вдруг отчетливо представилось, что там, за этими мягкими занавесками, тепло и уютно, там мягкие ковровые дорожки и тусклые светильники на стенах. Там удобные кресла, пальмы в кадках и пахнет кофе с корицей. И словно в подтверждение моих мыслей в одном из еще не зашторенных окон загорелся свет, и я увидела вошедшую в просторный кабинет женщину, а за ней еще одну. Обе были без верхней одежды. Одна из женщин подошла к стоящему на столе компьютеру, другая открыла дверцу шкафчика и принялась что-то искать. Через несколько секунд она поставила на стол чашки и вазочку, в которую вытряхнула из пакета печенье. «Сейчас они будут пить чай или кофе», – подумала я, и мне вдруг стало ужасно одиноко в этом чужом дворе.

Я решительно извлекла записку, которую мне оставила Полина, и стала нажимать на кнопки телефона.

– Альбина Николаевна? – решительно начала я, когда мне ответил мягкий женский голос.

– Да, я вас слушаю.

– Ваш телефон мне дала Полина Самохина, моя старая приятельница, она передала и записку для вас, – на одном дыхании выпалила я. – Мы могли бы с вами встретиться?

– Минуточку, я посмотрю свое расписание, – ответила женщина. – Завтра в два вас устроит?

– В принципе, да, – разочарованно пробормотала я, но тут же спохватилась. – Но мне бы очень хотелось прийти к вам сегодня. Это возможно? Дело в том, что я нахожусь рядом с вами.