Женщина-птица
Шрифт:
— Нет, я приеду вечером… оставьте ее лежать, как лежит, не трогайте! И глаза, черт побери, закройте… не хватало только, чтобы она смотрела на меня и упрекала!
Свенссон положил трубку на рычаг и огляделся. Мне показалось, он уменьшился в размерах, стал легче, в нем словно что-то исчезло, какой-то объем, он стал занимать меньше места в пространстве. Может быть, это и была она, его жена? Вернее, та часть его жизни, что принадлежала ей? Свенссон уставился на моего покупателя.
— Все! — зарычал он. — На сегодня все! Уходите!
Всю вторую половину дня мы сидели на вращающихся пианинных стульях и пили виски. Молча, ничего не требовалось говорить — мы прекрасно друг друга понимали без слов… к тому же и говорить было нечего. Я уже собрался уходить домой, как он вдруг крепко взял меня за плечо — я даже вздрогнул от неожиданности. Это было что-то новое — раньше он никогда не позволял себе такой фамильярности.
— Йоран, — сказал он. — Ты должен взяться за это, если я не потяну…
В конце той же недели магазин сгорел. Свенссон позвонил мне поздно вечером и сказал:
— Пожар. Приходи поскорей; все в огне.
Когда я прибежал, пожарные уже были на месте. Свенссон стоял неподвижно на противоположной стороне улицы — в тапочках и ночном колпаке. Не помню, что я ему сказал. Помню только его лицо — красное, как кровь, в отсветах пламени. Я тоже стоял не двигаясь, держал его под локоть и думал, что все это напоминает мне что-то, только не мог вспомнить, что. Свенссон дрожал, как новорожденный, глядя, как пылают десятилетия… черно-оранжевые языки пламени плескались, как флаги, стекло в витрине расплавилось, словно было сделано из воска. Чуть поодаль на пожар глазели несколько юнцов, и лица их тоже казались нереальными в отблесках пожара. Все было черным и красным, как во сне… помню бормотание Свенссона: «Что-то все же есть… что-то все же есть»… Что он имел в виду? Музыку, Огонь или Смерть? Мне очень хотелось его спросить, но я почему-то боялся.
Всю весну мы не работали, но Свенссон исправно платил мне жалованье — снимал с какого-то неизвестного счета. Конечно, дел было все равно очень много; думаю, что эта суета помогла ему справиться с горем. Бесконечная переписка со страховыми компаниями, поиски нового помещения, новый склад… Только после смерти жены Свенссона и этого пожара я осознал, что моя мама и в самом деле умерла. Оказывается, целый год я словно бы игнорировал ее смерть, мне все казалось, что она жива — уехала куда-то и скоро вернется. Скоро, завтра, на следующей неделе… Но этой весной я понял, что мама ушла навсегда, и в первый раз в жизни разрыдался.
Наступила весна, и папа словно пробудился от спячки. По утрам я слышал, как он насвистывает в кухне те же мотивчики, что и тогда, когда я был совсем маленьким, — простые, чуть ли не атональные, но заряженные непонятной радостью.
— Как ты, папка? — спрашиваю я его чуть не каждый день. — Жизнь продолжается?
Он улыбается в ответ своей мечтательной улыбкой.
— Продолжается. Сейчас лучше… И в конце концов, она же должна продолжаться!
Папа старается ввести в свою жизнь некий порядок; благодаря этому у него, наверное, появляется иллюзия, что он работает. По утрам он читает по определенному плану; он же должен знать все, и на этот раз углубляется в геологию.
— Геология! — восклицает он. — Ты должен понимать, что геология — это все. Альфа и омега, юрский период, критский период…
Он хочет знать все и живет надеждой на вечный закон природы: жизнь должна продолжаться. Но что он вкладывает в эту надежду? Мечту о работе, о новой любви… о том, чтобы наконец найти своего исчезнувшего брата?
В час он обедает в ресторане «Гудмунден». Мама приучила его, что обед всегда подается на стол, и он не хочет изменять этой привычке, хотя на эти обеды у него уходит куча денег. К тому же у него появляются новые приятели; в основном, насколько я понимаю, вдовцы и разведенные. Он их почему-то называет по фамилиям и добавляет географические координаты: «Свенссон с Бругатан» или «Карлссон за углом» — как будто это кому-то что-то говорит.
— И что это за люди? — иногда спрашиваю я, чтобы его подзавести. — Кто они, что они рассказывают?
— Ничего особенного, — отвечает папа. — Люди как люди, правда, никто из них не читает.
Я улыбаюсь. Наконец-то папа начал какую-то социальную жизнь, хотя его, должно быть, удручает, что его новые знакомые не так начитаны, как он.
— А почему бы тебе не пойти с ними куда-нибудь вечером? На танцы? Или пригласи их домой, поиграете в карты или я уж не знаю что.
Но он только улыбается на мои предложения — мягко и загадочно, словно он уже познал все тайны мироздания…
И еще одно радует меня — он начал бегать. Каждый вечер он делает пару кругов по набережной; это что-то совершенно новое: раньше он никогда спортом не занимался.
— Это важно психологически, — утверждает он со всей своей почерпнутой из книг мудростью. — К тому же растет мышечная масса, ускоряется обмен веществ. Все это дает мне обманчивое ощущение бессмертия… вроде курса омоложения… но это все, конечно, самообман.
Папа во вновь купленном тренировочном костюме с огненно-красными катафотами на спине; папа в специально подобранных беговых кроссовках из специального пластика; они весят 275 грамм, не больше и не меньше. Перед тем как уйти из дома он с детской гордостью просит меня на него посмотреть, якобы для того, чтобы проверить, все ли в порядке. Погляди на меня, словно восклицает он, оцени! Еще не конец! В конце концов, жизнь же продолжается!
А чем занимаюсь я? Продаю инструменты в «Музыке Свенссона». Обсуждаю новые хиты с Миро… мы по-прежнему уговариваем друг друга, что надо срочно сделать запись той или иной пьесы, что настало время стать рок-звездами.
Я тоже словно просыпаюсь от некоего туманного сна, как будто меня заражает папин пример. Нам удалось организовать несколько концертов в южной Швеции, и скоро мы отправляемся на мини-гастроли. Я чаще встречаюсь с ребятами; мы сидим в «заднем кармане» Гранд-отеля или в каком-нибудь кафе на набережной; я несколько раз прилично надрался, трахнул пару девушек… ничего особенного, но все же.
Весна, весна в Фалькенберге, все, как в мифах, начинается снова. Возрождается и начинается снова. Тихо идет дождь, а по вечерам небо становится пурпурно-бирюзовым… начало новой эпохи. Отец насвистывает в кухне и перелистывает книги в поисках последних геологических открытий. Я лежу неподвижно, наслаждаясь прикосновениями прохладной простыни; что за сон был? Кристина? Дядя Эрик? В соседних квартирах просыпаются соседи и наполняют утро звуком своих шагов.
В пятницу вечером в «заднем кармане» я встречаю Эстер. Миро с ребятами сидят за столом и вяло разговаривают о чем-то неинтересном, я стою у стойки и жду свое пиво. И вдруг откуда ни возьмись появляется Эстер, совсем рядом. Я замираю и смотрю на нее во все глаза. Раньше я никогда не встречал ее в кабаках. А сейчас она совсем рядом… если протянуть руку, можно ее погладить. Или ударить.
— Ты один? Я имею в виду — ты с кем-то? — говорит она, не глядя на меня.
Я отрицательно качаю головой.