Чтение онлайн

Когда созерцать темноту девушке надоело, она развернулась, вызвала лифт и уехала. У меня аж от сердца отлегло. А потом в голове сразу возникло множество вопросов. Например, такой: откуда она знает, где я живу? Хотя, это-то как раз проще всего: наверняка от Темы. А вот к кому она приходила, к Толе или ко мне? Тоже глупый вопрос: конечно, к Толе. От того же Темы она знает, что меня в квартире быть не может, по крайней мере, пока в ней есть Толя. Третий глупый вопрос: зачем? На него можно даже не отвечать. Слишком крупный выигрыш на кону. Все еще тривиальнее, чем даже в нашем «мыле».

У меня оставалось еще немного времени до Толиного прихода, и я отправилась бродить по остальным комнатам, осматривая причиненные Толиком разрушения. Спальня, библиотека… А что это лежит на полу рядом со стеллажами?

Это был мой личный архив, упакованный в обувную коробку. Письма, фотографии, открытки, обертка конфеты, которую сосед по парте подарил мне во втором классе. Ничего такого особенного в нем не хранилось, обычный сентиментальный бред. Скажу больше: я уже очень давно его не перелистывала и уж тем более не читала. Временами это было слишком больно. Парень, которому я писала в армию, вернувшись, стал наркоманом и в один пасмурный день скончался от передозировки. На школьных фотографиях, хранящихся в моем архиве, можно было увидеть худую прыщавую девчонку, забитую и сутулую. Меня, одним словом. Тоже не самое приятное зрелище, сами понимаете. Но выбросить все это рука тоже не поднималась. Это был мостик в мое детство. И кто знает, когда я снова захочу пройти этой дорогой?

Но что понадобилось Толе в моем архиве? Судя по всему, он прочитал все до единого письма, и даже не соизволил положить их обратно в конверты. Один конверт даже был порван, так не терпелось Толе узнать, что же там внутри. Что ж, больше такой возможности я ему не предоставлю. И начхать на то, поймет он из-за этого или нет, что кто-то был в квартире в его отсутствие. Это выше моих сил!

Аккуратно сложив все письма и фотографии обратно в коробку и в последний раз проверив, функционирует ли камера (таймер идет, запись начнется ровно через два с половиной часа), я покинула квартиру. Не скучай без меня, мой разоренный дом, я скоро вернусь!

Запирая за собой дверь, я услышала деликатное покашливание. Обернулась. Так и есть, Катерина Ивановна, или просто баба Катя, соседка из квартиры напротив. Бойкая и добрая старушка, всегда угощавшая меня в детстве вкусными карамельками. А мама-то еще после удивлялась, почему я отказываюсь от шоколада.

— Здравствуйте, Катерина Ивановна!

— Здравствуй, Лизонька! Что-то давно тебя видно не было.

— Да дел вагон и маленькая тележка, мотаюсь по командировкам, как заведенная, — соврала я и вдруг поняла, что мои щеки заливает предательская краска. Бабе Кате я никогда еще не говорила неправду. Родителям соврать — как два байта переслать, а вот ей…

— Может, зайдешь? Чайку попьем, болтовню мою старушечью послушаешь? Мои-то вчера отдыхать уехали, только через две недели вернутся. Так одиноко без них — сил нет…

Я посмотрела на часы. Анджей сейчас разносит из разнообразного стрелкового и прочего оружия местную молодежь, и он, между прочим, сказал, что я могу не торопиться. А с бабой Катей мы уже очень давно по душам не болтали. Надо уважить бабушку.

— Отчего же не зайти? — ответила я и увидела, как щеки Екатерины покраснели от удовольствия.

Она засуетилась, предложила мне тапочки, потом засеменила на кухню ставить чайник. Баба Катя мне всегда нравилась. В ней не было ни чопорности, ни сухости, ни чванства как во многих наших соседках ее возраста. Она всегда была простой милой женщиной. И я знала, что на нее можно положиться. Если, к примеру, играя во дворе в казаков-разбойников, я расшибала коленку, то при малейшей возможности бежала именно к ней, а не домой. Дома меня ждали нравоучения матери, противная зеленка и требования «перестать хныкать, это не смертельно». Баба Катя же осторожно протирала мои ссадины обычным тройным одеколоном, не оставляющим этих дурацких зеленых следов, потом заклеивала их лейкопластырем и приговаривала: поплачь, деточка, поплачь, боль со слезками сама выйдет. Плакать после этого почему-то совершенно не хотелось. Да и ссадины почти не щипало. Вот что значит терапия добротой по методу бабы Кати.

— Как вы тут одна? Справляетесь?

— Да что справляться, и дел-то почти нет. Телевизор смотри, да по двору гуляй. Курорт, а не жизнь. Скучно вот только. Лизонька, прости что спрашиваю, это не мое дело…

— Что такое, Катерина Ивановна?

— Твой молодой человек еще долго будет по стенам стучать? Я к нему уж ходила, просила поменьше долбить. Он вроде как головой кивает, а только я за порог — снова тум, тум, тум. У меня уж и давление поднималось, и мигрень постоянно мучает.

— В четверг его здесь уже не будет.

— А что так, поругались что ли?

— Ну да. Разные мы люди, чужие друг другу. Пожили и поняли, что лучше нам врозь.

— И слава Богу, — неожиданно сказала баба Катя, — мне сразу показалось, что он тебе не пара. Ничего, Лизонька, будет и на твоей улице праздник. Лучше скажи, как там дед твой? Сюда не собирается?

— Что вы! Была бы его воля, он бы круглый год на даче жил. Я его каждый раз с такими сложностями на зиму сюда забираю — кто бы знал.

— Ну, он у вас молодцом держится. Еще всех нас переживет.

И тут у меня в мозгу засвербела одна мысль, и пока она не исчезла, я быстро спросила радушную соседку:

— А вы знали Евдокимыча?

Баба Катя аж обмерла от этого вопроса и схватилась за сердце.

— Катерина Ивановна, что с вами? Может, водички принести?

— Нет, дочка, ничего не надо. Я сейчас, подожди чуть-чуть. Подышу и приду в себя. Это тебе дед, что ли, про Евдокимыча рассказал?

— И да, и нет. Запутанная какая-то история. Начинаю деда расспрашивать, мол, расскажи в подробностях — ничего толком не говорит, все намеки какие-то несвязные, и все. Вы же знаете — дедушка у меня год от года все более загадочный становится.

— Да, время никого не щадит. А Евдокимыч… Страшный он был человек. Ох, страшный. Ты не представляешь, как я радовался, когда он, наконец, скопытился. Хоть и грех большой так говорить, а счастлива я в тот день была ужасно. На похоронах его разве что в пляс не пустилась.

— Вы из-за него пострадали?

— Нет, Бог миловал. Но вполне могла бы.

— Расскажите, Катерина Ивановна!

Баба Катя вздохнула и начала свою повесть:

— Муж мой был видным военным. Всю войну прошел, до полковника дослужился. А я медсестрой была, вот мы в госпитале и познакомились, когда его к нам с ранением плеча положили. Ну, он мужчина был молодой, видный, да и я совсем юная, коса до пола, глаза в пол-лица. Ну, дело молодое: помаленьку потихоньку украдкой целовались, под липами обнимались, пока нас искать не начинали. Через месяц и поженились. Все честь по чести, свадьбу сыграли прямо в госпитале. Я в чистом белом халате и переднике, вроде как платье подвенечное. Он по форме, в орденах, медалях…

Баба Катя прикрыла глаза, и из-под ее век на сморщенную щеку покатилась большая слеза.

— Катерина Ивановна, не надо, не плачьте! Прошу вас!

— Все в порядке, Лизонька. Просто Мишу моего вспомнила. Подарила нам судьба такое счастье, такое счастье… Да не про нас сейчас разговор. Значит, закончилась война, стали мирно жить. Муж мой дальше по военной части пошел, взяли его в министерство. А потом нам и квартиру дали, вот эту. Ох, помню, как я радовалась! Как дитя малое. Все комнаты обошла, все стеночки перетрогала. Под ногами паркет, ровно как во дворце каком-то. И вот, как мы сюда переехали, так и началось все.