Чтение онлайн

Мы с Джо сидим на диване в гостиной, ждем, когда мама вернется из «La Rue». Папа у себя в комнате, дверь полуоткрыта. Однажды он плакал, когда мне было семь лет, и вот он плачет снова, когда узнает, что я вышла замуж за Джо.

— Как могла ты нас так огорчить? — бросил он мне с упреком. — Что скажут люди?

Мне нечего ответить.

Папе каждый вечер звонят люди — одни ищут работу, другие просят разрешить спорный вопрос, третьи собираются пожениться; сегодня происходит то же самое. Когда он говорит по телефону, голос у него нормальный, даже чуть веселый, и я чувствую, что меня отпускает. С папой все будет в порядке, во всяком случае, я его не так огорчила, чтоб он не мог разговаривать. После каждого звонка он выкрикивает в мой адрес еще несколько вопросов, на которые у меня нет ответа.

— Черт побери, что он говорит? — шепчет Джо. — Терпеть не могу эту тарабарщину. Почему он не говорит по-английски? Он что, меня не видит?

— Он хочет знать, за что я нанесла им такое страшное оскорбление.

— Оскорбление? Какое оскорбление? — шепчет Джо уже громче. — Что тут оскорбительного? Мы любим друг друга, мы поженились, вот и все. Что здесь страшного, наоборот, все жутко романтично. Нормальные люди только бы радовались.

Он вскакивает:

— Я скажу ему, что он ведет себя, как ненормальный.

— Пожалуйста, — шепчу я, — ну пожалуйста, не говори ничего. Давай об этом позже.

— Ну, и еще кое-что, — продолжает Джо, садясь, — он ничуть не переживает. Ему важно лишь то, что скажут люди. На нас ему наплевать, ты ему совершенно безразлична. Я единственный, кого ты интересуешь. Надеюсь, это до тебя дошло?

Я киваю. С минуту я обдумываю версию Джо, и ощущение собственной вины исчезает.

— Что-то я по тебе этого не замечаю. Терпеть не могу, когда ты сидишь с таким кислым лицом. Ну, улыбнись хотя бы.

На моем лице появляется подобие улыбки.

— Когда твоя старуха притащится домой?

— Моя мама, — машинально поправляю я.

— Тоже мне, аристократы! Твоя мать. Когда она явится? Нам что, вечно тут сидеть? Он что, и выпить нам ничего не предложит, не угостит на радостях? Ну, это-то уж мог бы сообразить.

— Пожалуйста, Джо, — шепчу я, — не надо его еще больше расстраивать. Дождемся мамы, а потом пойдем.

— Хорошо, — нехотя соглашается Джо, — но любой приличный человек…

Я слушаю, как тихо щелкает замок, как медленно, со скрипом поворачивается ручка, как вздыхают старые дверные петли.

Мама поднимает глаза, замечает Джо, но никак не реагирует. Она поворачивается ко мне.

— Что ты натворила? — спрашивает она.

— Я…

— Ты безусловно что-то натворила? Что?

Джо встает передо мной.

— Мы поженились, — победно заявляет он. — Я на ней женился.

Готовый принять поздравления или выслушать признания в поражении, он протягивает маме руку.

Мама не делает ни малейшего движения, окидывает его презрительным взглядом, как тех чужаков, что по ночам колотили в нашу дверь.

— Она вышла за меня замуж, — медленно, с расстановкой произносит Джо. — Вот так.

Мама ищет на моем лице подтверждения. Я киваю.

Она роняет покупки, сумка падает на пол, раздается звон стекла. И она начинает кричать. Долгий, резкий, полный боли крик, кажется, ему не будет конца. Я слышу его и сейчас.

— Святая дева Мария, мать… — начинает Джо.

Мама размахивается тяжелой черной сумкой и метит ему прямо в глаза. Она бьет прицельно и точно, у сумки металлические углы, но Джо реагирует мгновенно. Он закрывается рукой и отпрыгивает, сильный удар достается его локтю.

— Матерь Божья! — повторяет Джо, в голосе злость, но и страх.

Мама вскрикивает еще раз и бросается на него. Ее лицо искажено злостью, она хватает Джо за руку, она готова дать ему зуботычину, вырвать кусок мяса вместе с толстой тканью брюк.

Но ее оттаскивают. Папа и бабушка, услышав крики, вбегают в гостиную и окружают маму. Она несколько секунд молча сопротивляется, потом затихает. Краткое мгновение высшего триумфа, которое я испытала в тот момент, когда мама напала на Джо, странного и почти неосознанного, тоже утихает. Я вижу мамино поражение, и свое тоже.

— Отпустите меня, — голос у нее мертвый, но непререкаемый, и ее слушаются.

Прижав к себе руку, Джо отступает, потирая ушибленный локоть.

— Пресвятая дева Мария, — повторяет он снова. Ему тоже не мешает взять себя в руки. Он приставляет руку ко рту и поворачивается ко мне:

— Сумасшедшая иностранка, сука, — произносит он, словно могу понять его только я. — Идиотка, чуть мне руку не сломала.

Он делает угрожающих полшага в ее сторону.

Мне стыдно, неловко за мамину несдержанность, за вспышку гнева, но чувство вины мое все растет. Я не шевельнулась, не вступилась за нее, как в Лобетальском погребе, где мамин гнев обрушился на русского солдата, который отнял у старой женщины зубные протезы. Тогда она защитила незнакомую женщину, сейчас ее попытка спасти меня закончилась поражением. Я не допускаю возможности, что гнев ее был вызван любовью.

— Агата, как ты могла нанести мне такой страшный удар? — спрашивает она по-латышски. Она не дает мне ни малейшей возможности проявить преданность ей.

Я не ищу оправдания. Я не спускаю глаз с узора маминого поношенного полотняного платья. Пурпурно-красные ирисы на плечах и груди выгорели, приобрели серый оттенок, но все такие же сочные и яркие в складках юбки. Я изучаю цветы, стараюсь их запомнить. Чувствую, как Джо за моей спиной идет в сторону двери.

Она делает глубокий вдох и выпрямляется, возвышаясь над матерью и мужем, которые держат ее за руки.

— Он ни на что не годен, — говорит мама о Джо. — Он не настоящий американец. Это самое худшее, что может предложить Америка. Злой, хитрый, грубый. И не умен, с тобой и сравнивать нечего. Ты из хорошей семьи. Он никогда не поймет нашу историю. Он слишком ограниченный, чтобы оценить тебя, — губы ее, когда она бросает взгляд на Джо, презрительно кривятся, потом она снова обращается ко мне.

— Ты с ним не будешь счастлива.

— Я знаю.

— А какая у тебя была свадьба? Какая свадьба у тебя могла быть?! — на ее лице мелькнула разочарованно-нежная улыбка. — Я помогла бы тебе умыться, одеться, я бы сшила тебе белое платье, шелковое или льняное. Я купила бы тебе новую рубашку, атласную, с кружевами или вышитую розами. Сестра и бабушка, и я, мы все были бы вместе.