Чтение онлайн

Загорелое лицо Завоевателя Востока побагровело от усилий вспомнить приемы риторики. Великий Человек скрипел зубами.

— По-моему, я уже достаточно высказался по этому вопросу!

— Конечно, ты наговорил достаточно, — мило улыбаясь, поддакнул Цицерон.

Как только поднялся Красc, Помпей сразу потерял интерес к заседанию и стал расспрашивать Цицерона о новостях. Какие сплетни появились в Риме, пока он отсутствовал? Но Красc не начинал говорить, пока Цицерон не сел прямо, отвернувшись от Помпея. Как замечательно! Блаженство! Красc вознес Цицерона до самых небес! Какую работу проделал наш замечательный Марк Туллий, будучи консулом, чтобы еще больше сблизить сословия всадников и сенаторов, которые и должны тесно сотрудничать…

— Что тебя заставило говорить все это? — спросил Цезарь Красса, когда они шли по берегу Тибра, чтобы не тащиться через овощной рынок, который чистили после окончания торговли.

— Расхваливать достоинства Цицерона, ты хочешь сказать?

— Я был бы не против, если бы ты не спровоцировал его на такую длинную ответную речь насчет согласия сословий. Хотя признаю, слушать Цицерона приятно. Особенно после Помпея.

— Вот почему я сделал это. Мне отвратительно видеть, как все преклоняются перед Магном, как ему отвешивают почтительные поклоны. Стоит ему косо посмотреть на них — и они съеживаются, как побитые собаки. А Цицерон сидит рядом с нашим героем, совершенно поникший. И я подумал: почему бы не досадить Великому Человеку?

— Тебе это удалось. Ты сумел также избежать его в Азии.

— Приложил к этому все силы.

— Поэтому, наверное, некоторые и говорят, что ты и Публий отправились на запад, чтобы не оказаться в Риме одновременно с Магном.

— Люди не перестают удивлять меня. Я ведь был в Риме, когда Магн вернулся.

— И меня люди не перестают удивлять. Кстати, ты знал, что не я — причина развода Помпея?

— Что? А разве не ты?

— На этот раз я абсолютно невиновен. Я не появлялся в Пицене уже несколько лет. Муция Терция столько же лет не была в Риме.

— Я пошутил. Помпей удостаивает тебя своей самой широкой улыбкой. — Красc чуть кашлянул — сигнал, что он сейчас коснется щекотливой темы. — У тебя не ладятся отношения с денежными волками, да?

— Я не подпускаю их к себе.

— В денежных кругах утверждают, что из-за Клодия преторы в нынешнем году не получат провинций.

— Да. Но не из-за Клодия, идиота. Из-за Катона, Катула и остальных boni.

— Я бы сказал, что ты научил их соображать.

— Не бойся, свою провинцию я получу, — спокойно сказал Цезарь. — Фортуна еще не покинула меня.

— Я верю тебе, Цезарь. Поэтому я хочу тебе сказать кое-что еще, чего я никогда не говорил ни одному человеку. Другие вынуждены просить у меня помощи, и я иногда соглашаюсь, а иногда отказываю. Но если ты не сможешь расплатиться с твоими кредиторами до получения провинции, обратись ко мне, пожалуйста. Я поставлю мои деньги на победителя.

— Без процентов? Да ладно, Марк! Как я смогу отблагодарить тебя, если ты достаточно могуществен, чтобы делать такие одолжения?

— А ты, значит, слишком горд, чтобы попросить.

— Значит, да.

— Я знаю, как упрямы Юлии. Поэтому я сам предложил. Даже сказал «пожалуйста». Другие падают на колени, умоляют. А ты лучше упадешь на меч, и это будет позор. Я больше не буду об этом говорить, но ты — помни. Ты не будешь просить, потому что это я тебе предложил и сказал «пожалуйста». Вот в чем разница.

В конце февраля Пизон Фругий созвал Трибутное собрание и вынес на голосование законопроект об обвинении Публия Клодия. Результат был катастрофический. Со дна колодца комиций молодой Курион выдал такую речь, что все собрание отчаянно аплодировало ему. Затем возвели мостки и отгородили коридоры для голосования. Но туда ринулись несколько десятков горячих молодых членов «Клуба Клодия», возглавляемых Марком Антонием. Они заняли все коридоры, храбро противясь ликторам и чиновникам. Возникла угроза полномасштабного бунта. Тогда Катон взял дело в свои руки. Он взобрался на ростру и стал ругать Пизона Фругия за столь плохо организованное собрание. Гортензий поддержал Катона. После этого старший консул распустил собрание и вместо него созвал Сенат.

В битком набитой курии Гостилия — голосовать явились все сенаторы — Квинт Гортензий предложил компромисс.

— Мне совершенно ясно, что значительная часть этой Палаты, от сенаторов до младшего консула, намерена судить Публия Клодия, чтобы он ответил за осквернение Bona Dea, — спокойно, неторопливо начал Гортензий. — Поэтому те почтенные отцы, кто против суда над Публием Клодием, должны хорошо подумать. Кончается уже второй месяц, а мы так и не смогли выполнить нашу обычную процедуру — проголосовать. И все из-за простого квестора и его банды молодых хулиганов! Так продолжаться не может! В законопроекте нашего уважаемого старшего консула нет ничего такого, что нельзя было бы уточнить и сформулировать таким образом, чтобы он удовлетворял всех. Так что, если Палата разрешит мне, я потрачу следующие несколько дней на редактирование этого законопроекта. Я намерен работать вместе с двумя непримиримыми противниками его настоящей формулировки. Я имею в виду нашего младшего консула Марка Валерия Мессалу Нигера и плебейского трибуна Квинта Фуфия Калена. Следующий комициальный день — четвертый день перед мартовскими нонами. Я предлагаю Квинту Фуфию представить народу новую редакцию законопроекта как lex Fufia. Я настаиваю на том, чтобы Палата потребовала от народа поставить законопроект на голосование — и без глупостей!

— Я против! — крикнул Пизон Фругий с побелевшим от ярости лицом.

— И я тоже! — послышался тонкий вопль с заднего яруса.

Клодий, спотыкаясь, спустился вниз, упал на колени на полу курии Гостилия и сложил руки в мольбе, оглашая Палату стонами. Это было так необычно, что весь Сенат застыл, ошеломленный. Это он серьезно? Или играет? Были ли это слезы веселья или горя? Никто не знал.

Мессала Нигер, у которого были фасции на февраль, кивнул своим ликторам.

— Уберите, — коротко приказал он.

Упиравшегося Публия Клодия вынесли и оставили в сенаторском портике. Что с ним происходило потом, неизвестно, потому что ликторы закрыли дверь перед несчастным, несмотря на его выкрики.

— Квинт Гортензий, — сказал Мессала Нигер, — я бы добавил к твоему предложению еще одно. Когда народ соберется в четвертый день перед мартовскими нонами, мы предварительно вызовем гарнизон. А теперь будем делиться. Голосуем!

Присутствовали четыреста пятнадцать сенаторов. Четыреста проголосовали за предложение Гортензия. Среди проголосовавших против были Пизон Фругий и Цезарь.

Трибутное собрание поняло намек и превратило lex Fufia в закон. Собрание прошло исключительно спокойно — по Нижнему Форуму были распределены солдаты гарнизона.

— Ну, — молвил Гай Пизон после собрания, — с Гортензием, Фуфием Каленом и Мессалой Нигером у Клодия проблем не будет.

— Они определенно смягчили первый вариант законопроекта, — сказал Катул не без удовольствия.

— Вы заметили, каким озабоченным выглядит Цезарь? — спросил Бибул.

— Его кредиторы настойчиво требуют уплаты долга, — весело заметил Катон. — Я слышал от банкира в Порциевой базилике, что судебные исполнители каждый день стучат в дверь Общественного дома и что наш великий понтифик не может нигде показаться без их сопровождения. Мы все-таки прижали его!

— Но он все еще на свободе, — напомнил менее оптимистичный Гай Пизон.

— Да, но теперь у нас цензоры, которые симпатизируют Цезарю значительно меньше, чем его дядя Луций Котта, — напомнил Бибул. — Они знают, что происходит, но не могут действовать, не имея решения суда. А решения суда не будет, пока кредиторы Цезаря не пойдут к городскому претору с требованием погасить долг. Впрочем, ждать этого уже недолго.

Да, долго ждать не пришлось. Если провинции не распределят по преторам в течение последующих нескольких дней, в мартовские ноны карьера Цезаря рухнет. Своей матери он ничего не сказал. И всякий раз, когда Аврелия появлялась поблизости, у него делалось такое выражение лица, что она не осмеливалась заговорить с ним о чем-нибудь, кроме того, что касалось весталок, Юлии или хозяйства в Общественном доме. Но Цезарь худел на глазах! Скулы его заострились, как лезвие ножа. Кожа на шее стала дряблой, точно у старика. Каждый день мать Цезаря ходила в храм Bona Dea, чтобы налить в блюдца настоящего молока для змей, не уснувших на зиму, полола грядки с целебными травами, оставляла яйца на ступенях, ведущих к закрытой двери храма Bona Dea. «Только не мой сын! Пожалуйста, Благая богиня, только не мой сын! Я — твоя, возьми меня! Bona Dea, Bona Dea, будь милостива к моему сыну! Будь милостива к моему сыну!»