Чтение онлайн

Я бросаю многозначительный взгляд на ребят Алины, затем смотрю на саму Алину. И чуть приподнимаю бровь.

Алина нерешительно молчит. Ей теперь страшно остаться со мной наедине. Она все еще не знает, что у меня на уме. Совсем не знает. Ей было проще, когда я не знала, что на уме у нее. Гораздо проще.

Я нетерпеливо тушу сигарету и снова на нее смотрю.

– Свободны, – цедит сквозь зубы. Неохотно. И добавляет, – на сегодня.

Дожидаюсь, когда дверь за ними тактично закроется, а потом подхожу к Алине и протягиваю ей пистолет.

Я говорю ей:

– Стреляй, – и показываю на Тиграна.

Но она отрицательно качает головой. Отрицание у нее психованное. На грани срыва. Шаг назад. И руки за спину.

Настаиваю:

– Давай, детка, ты сможешь, – с улыбкой. Все той же. Ободряющей. – И мы поедем. Стреляй!

Почти ору: у нас нет времени.

Пальцы у нее дрожат, когда она берет из моих рук пистолет. Неуверенно. Так будто никогда его не держала. С ее бледных губ срывается «Пи?дец», но я к тому времени уже обхожу комнаты и практически не слышу ее слов. Впрочем, они бы меня все равно не зацепили.

Позже мы едем с ней в аэропорт, садимся за столик в привокзальном ресторане и я заказываю себе сто грамм виски. Алина берет Кровавую Мери. Перед нами лежит ее билет на самолет. В какой-то город. Или страну. Она говорит, задумавшись:

– Больше всего я всегда боялась вернуться к тому, от чего ушла.

Я залпом выпиваю спиртное. Жду, пока оно приживется в желудке. Вскользь смотрю на проходящих мимо людей. Сглатываю свою головную боль и возвращаюсь в реальность. Неохотно.

Мне абсолютно наплевать на то, что говорит мне Алина.

Я все так же стараюсь ее не слушать. В этом теперь нет никакой необходимости.

Оставшись одна, заказываю еще виски. Официант приносит заказ и бросает на меня внимательный взгляд.

– С вами все в порядке? У вас кровь на лице.

Беру салфетку и провожу ей по щеке. Объясняю: это не моя, все хорошо.

Он согласно кивает.

– Тогда да. Все хорошо.

***

Алкоголь не берет и не цепляет. Я чувствую его у себя в крови, но кроме этого больше ничего не чувствую. А мне бы не мешало добавить себе уверенности. И сдержанности. Чтобы, позвонив во второй раз за ночь в дверь Николая, спокойно показать пустые ладони в зрачок видеокамеры.

Чтобы вновь встретившись с его взглядом, ровно выслушать слова: «Его здесь нет».

Чтобы тут же в них поверить. Беспрекословно.

Чтобы малодушно не переспросить. И растерянно не отступить на шаг назад.

Чтобы всего лишь удивленно вскинуть бровь. Чуть удивленно, чуть равнодушно. Чтобы скривить губы в горькой усмешке.

Чтобы не показать. Ничего не показать. Ни шока, ни смятения.

«Его здесь нет» стучит в висках. Каждый звук. Разливается оглушительной болью в затылке. Стискиваю зубы, чтобы не закричать.

«Его здесь нет». У меня не рождается ни одной мысли, только пустота. Такая всепоглощающая пустота, когда вдруг осознаешь, что вокруг больше ничего нет. Не осталось. Выветрилось.

Я говорю «Понятно». И часы в их гостиной тихо пробивают семь утра.

Несколько утомительно долгих минут, я жду продолжения. Может быть, я что-то не так поняла. Неправильно, неверно. Может быть, он еще, черт возьми, скажет, где он в таком случае. Но продолжения нет. Николай молчит и ничего к своим словам не добавляет.

Надо бы уйти, но я стою, прислонившись плечом к дверному косяку. Гоняю бесполезный воздух в легких и никак не могу сообразить, что делать дальше.

Николай, словно сжалившись, добавляет:

– Приезжал его адвокат, и они уехали вместе. Он ничего не просил передать.

Я говорю «Понятно».

Он советует: «Тебе надо поспать. Это была сумасшедшая ночь. Для всех».

Примерно так приходит конец. Мне бы очень хотелось поверить, что я ошибаюсь. Искренне поверить, всей душой. Придумать сотню оправданий. Найти какое-нибудь долбанное логическое объяснение. Всему происходящему. Но в душе я знаю – это конец.

Это, блин, конец. Но я беру такси и еду в «Плазу». Для того чтобы убедиться, что там его нет. И видимо, не будет. Я в этом городе, как в клетке. И за спиной у меня бессонная ночь. Швейцар монотонно сообщает, что не может меня пропустить. Это не его прихоть, а всего лишь приказ. Он говорит это и с сожалением пожимает плечами. Ему искренне жаль. Он видел меня много раз. И, конечно, помнит. Поэтому и опускает взгляд, говоря, что ничем не может помочь.

Выхожу на улицу, вдыхаю порцию холодного утреннего воздуха и медленно опускаюсь на ступени лестницы. Прячу лицо в сложенных на коленях руках и так замираю.

Это конец. Это определенно, конец.

«Ни сыну, ни жене, ни брату, ни другу не давай власти над тобой при жизни твоей. Доколе ты жив и дыхание в тебе, не заменяй себя никем…»

Мы встречаемся в холле. Может быть, дня через три. Или около того. Он появляется в стеклянных дверях и идет к лифту. Не смотрит по сторонам, не видит меня. Все та же уверенная походка. Такая, когда под ногами расстилается весь мир. Со всеми его обитателями. В глазах – ничего нового. Холодный упрямый взгляд. И плотно сжатые губы. Я бы ни за что не поверила, что еще совсем недавно он был на грани смерти. Его выдают лишь чуть более медлительные движения. Как будто осторожные.

Я – чуть в стороне. На мне печать ожидания. Долгого и мучительного. Это так не просто засунуть в задницу свою гордость. Практически непосильная задача, с которой я справляюсь на «ура». Упрямо жду, как собака своего хозяина. И дожидаюсь. Зову по имени.

Он замирает и оборачивается. Смотрит на меня и как будто не замечает. Хмурится.

– Ты? – ровно и гладко. Совсем без удивления. Окидывает взглядом, словно не знает, как дальше поступить. Я для него неприятный сюрприз. – Зачем сюда приехала?

Сейчас, наверное, он жалеет, что вообще когда-то меня сюда привел.

Мой дом – моя крепость.

Где никого не должно быть.

Я тихо ему говорю:

– Ты исчез и не звонил.

Все не так. Какое-то неудобоваримое оправдание. Смешное. Оно так и булькает своей глупостью. Как наваристый мясной бульон. Задней мыслью понимаю – это худшее, что я могла сегодня сказать.

Но Романов лишь кивает и делает знак рукой. «Идем».

Пока ждем лифт, он наблюдает за электронным табло, где сменяются цифры этажей. Внимательно, немного раздраженно. Через огромные окна утренний свет заливает пол холла. Разливается по нему яркими пятнами. Окрашивает воздух в золотистый цвет.