Чтение онлайн

— Пусть сам живет, один!

— То как мужику без бабы? Не-ет, Захарушка, живому свое требуется. Обижаться на меня будет. Не надо их трогать, нехай живут…

— Выходит, тебе помирать надо? Ну, уж нет! — вспомнилось свое. Ведь вот и его родня выгнала, совсем на улицу. Но у него была мастерская, не остался без угла и крыши. А эту из дома в сарай вытолкали, еще пенсию забирают, а она из корыта вместе со свиньями ест. Во, приютила внука на свою голову! — закипела злоба, и человек не выдержал, позвонил участковому.

— Леша! Помоги человеку! — рассказал об услышанном.

— Зайди ко мне! Ивановна сейчас здесь, я ей валенки подшиваю. Почти босиком пришла. А на дворе за двадцать зашкалило. Убивают старую. Вступись хоть ты! Ить живая душа. Мы ее все знаем.

Участковый приехал вскоре, поговорил с Ивановной, подождал, пока Захарий закончит подшивать валенки бабки, и забрал ее в машину, повез домой.

Сапожнику очень хотелось узнать, чем закончится это дело, выгонит ли участковый бабу из дома Ивановны или припугнет невестку, заставит жить смирно, не обижая старую.

Уже к вечеру у ворот Захара затормозила милицейская оперативка. Из нее торопливо выскочил участковый.

— Захарий, Ивановна второпях забыла заплатить тебе за валенки. Вот, просила передать с благодарностями за все разом.

— Ты, Леша, присядь, расскажи, как там состоялось? Навел ли порядок, защитил бабку? — засыпал Захарий вопросами участкового.

— Ну, а для чего я ездил туда? — усмехнулся парень и заговорил смеясь:

— Не ждала нас эта Антонина. Не думала, что нагрянем. Прихватили ее круто, за самые жабры. Она самогонку гнала. Никого не впустила бы. Но мы через сарай вошли в дом. Баба своим глазам не поверила, подумала, что спьяну я ей примерещился. Ну и разговорчик состоялся. Тоня так орала, вроде ей горячую кочергу в зад воткнули. Потом бабку кляла, решила, что она заявила про самогон. Уж чего только не напихала той за пазуху. Ивановна слова ответить не могла. Ну, а потом обиделась. Оно и понятно, за что матом полоскать старую? Ну, усадил я эту Тоню, стал об Ивановне говорить. Невестка, наглая доказывала мне, что бабка сама в сарай ушла. Скажи, кто в такое поверит? Я ей в лицо рассмеялся. Потребовал паспорт, в нем нет отметки о прописке в доме, ну, я ей велел собрать вещички и проехать со мной в отдел. О-о, если б ты, Захарий, слышал, какой шухер тут поднялся. Тоня на рога встала. Начала мне грозить. Уж как обзывала, вспоминать неохота. Ну да нас этим не удивить. Не хотела добровольно, я ее в наручниках затолкал в машину и привез в отделение. Ее в камеру определили, следователь на выезде был. Ну, а эта невестка резвилась в камере! Уж как она там испражнялась в адрес милиции. Грозила поджечь нас, переловить по одному и с каждым свести счеты. В выражениях не стеснялась, хотя и баба. Мне вслух такое повторить стыдно, а ей хоть бы что. Два часа без перерыва кипишила, пока не приехал следователь. Вызвал ее в кабинет, а баба сбежать хотела. Как бросилась к выходу, но охрана притормозила. Сбили птаху с полета, доставили в кабинет. Она там выступать стала. Следователь цыкнул, не угомонилась. Предупредил, что отправит в психушку и надолго. Вот тут мигом заглохла.

— Следователь стал про самогон расспрашивать. К тому времени в доме нашли оперативники двадцатилитровую бутыль. И задержали троих покупателей. За время обыска возникли. А тут и внук появился. С работы пришел. Всю эту теплую компанию доставили оперативники в милицию.

— Теперь они уже не скоро к Ивановне появятся, — улыбался Захарий.

— Там, если по совокупности, на приличный срок тянет. Условным не отделаются это точно. Издевательства над бабкой, содержание ее в условиях опасных для здоровья и жизни, принудительное изъятие пенсии, изготовление и сбыт самогона, оскорбления работников милиции, угрозы поджогом и расправой, думаю, не меньше чем по пятаку получат. Короче, если не поумнеют, то остыть успеют, — усмехался участковый.

— А как теперь Ивановна?

— Ой, Захарий! Спроси о чем-нибудь полегче. Эта бабка слезами заливается.

— С чего бы?

— Ей внука жаль! Хочет пойти к начальнику просить его отпустить ее мальца. Мол, он самый хороший, лучше его в свете нет. А то, как жила в сарае по его милости, уже забыла.

— Неужели его отпустят?

— Он единственный кормилец у нее! Хотя сам на бабкиной шее живет. Но могут в милиции сжалиться. Все ж внук, единственный и последний родной человек. А Ивановне на восьмой десяток пошло. Кто ее досмотрит, кто поможет ей? Конечно, ни мне решать, есть начальство, у них головы умнее. Но лично я, гнал бы из дома того внука и кулаками, и пинками. Лучше чужого человека на квартиру взять, чем пустить в дом такую родню! Оно себе спокойнее! — простился участковый.

Захарий уже и забыл об Ивановне. А эта через месяц сама объявилась. Вошла улыбающаяся и довольная, она даже помолодела и выпрямилась:

— Благодарствую тебя, мил человек! Избавил от супостатов и нахлебников. Нынче в спокое живу, без заморочек, сама себе хозяйка и все у меня ладится, клеится. Соседи подмогают где самой тяжко справиться. И всего хватает. Не голодую, одежа и обувка имеются. А все ты позаботился.

— Где внук нынче?

— Его судили. Но дали условно. За меня на суде его срамили и не велели боле ко мне появляться. Велели определиться самому. А Тоньку на три года в тюрьму увезли. У ней грехов нашли кучу. Внук ей на суде просказал враз, что ждать ее не станет.

— И правильно! — поддержал Захар.

— Она козлом назвала и плюнула в его сторону. Мне смерти пожелала. Это за все мое доброе. Я внуку тож просказала, чтоб боле ко мне не приходил никогда. И даже у моей могилы чтоб не появлялся. Не хочу дурака видеть. Ведь вот меня, родную бабку, на суку променял! Так все говорили в суде, — хвалилась Ивановна.

— Я теперь в своем дому порядок навела. Все почистила, помыла, к Пасхе готовлюсь. Мне советуют соседи в квартирантки девку взять, чтоб в дому помогала прибрать. Но я не хочу. Чужие, завсегда помеха на глазах. Сама справлюсь в избе. Не желаю помощи. Нахлебалась досыта от своих. Кому нынче поверю! Сама себе завсегда угожу, — улыбалась бабка. И, достав из сумки старые фетровые бурки, попросила смущенно:

— С ими можно чего-то сделать?

— От чего же? Конечно, отремонтирую, — согласился Захар и предложил:

— Не раньше чем через пару дней заберешь. Здесь делов много.

— А и не беда. Лишь бы к Пасхе сделал. Я в их на службу пойду в церковь. Неловко в валенках по весне ходить. Так ты уважь, выручи еще разок. Я в долгу не останусь.

Захар отремонтировал бурки Ивановны, ждал, когда бабка придет за ними, но она не появлялась. Вот и Пасха прошла, а Ивановны все не было. Лишь летом услышал, что не стало бабки. Умерла она в своем доме. Сердце подвело. Споткнулась на пороге как на корявую свою судьбу, да так и не встала больше никогда. Будь рядом добрый человек, подай вовремя стакан воды, все бы обошлось и жила бы Ивановна. Но, что делать, если не хватило на ее долю доброго человека. Вот так и легла на пороге, раскинувшись крестом, лицом кверху. И только в остекленевших глазах стыли слезы. По ком плакала старая, кого пожалела, у кого не успела попросить прощенья…

Захарий иногда вспоминал эту женщину. В ее доме поселились чужие люди. Они часто приходили на могилу Ивановны, ухаживали за ней. Но никто не знал, были ль они знакомы с бабкой.

Захар в эту весну занялся мастерской. Белил потолки, красил окна и двери. Вместе с Анкой наклеил на стены обои, а потом даже полы покрасил. Куда время девать, если клиентов не стало. Даже старики проходили мимо, не оглядываясь.

Захарий видел, трудно людям. Лица мрачные, улыбаться разучились. В глазах неуверенность и страх. Даже дети не гоняют мячи во дворах, не носятся по улицам стайками, не кричат и не смеются. Старухи не вылезают на скамейки погреться на солнышке. Из домов не доносится запах пирогов, жареного мяса. Жизнь притаилась. Во дворах тишина, ни смеха, ни песен, ни звонких голосов. Кажется, люди боялись громко дышать и попрятались по углам в своих домах. Даже у Толика появилось свободное время. К нему во двор уже не сворачивали каждый день машины. И слесарь сам выходил за калитку глянуть, не появится ли на дороге новый клиент. В ожидании заказчика он подсаживался на скамейку к Захарию:

— И когда он закончится, этот кризис? Люди вовсе обнищали. Ездят на таких машинах, что смотреть страшно. За ремонт платить нечем. А какие цены на бензин! Многие свои машины на прикол поставили, пересели на общественный транспорт. Вот докатились! — сетовал Анатолий.

— Ты глянь почем нынче харчи! В магазин заходить страшно, как на экскурсию туда старики появляются, а выходят с пустыми руками. Случайно ли такое! — вздыхал сапожник и пожаловался:

— У меня за всю неделю ни одного человека не было. Хоть бы какая старуха забрела. Я б ее чаем напоил бы на радостях. Как тяжко без дела оставаться. Ненужным себя начинаешь чувствовать. От того хвори появляются. Вчера еле встал. Небось тоже, как Ивановна кончусь в своей избе. Тоже один.

— Ну, это закинь. Анюта всякий день навещает, детвора целыми днями шмыгает из дома в дом. Мать ругает, чтоб не мешались, не надоедали, да разве послушаются? Им свое подай, развлекашку. На одном месте не усидят. Дети! Какой с них спрос? Как ни тяжко нам, жизнь идет. Моя Аннушка, ни на что не глядя, просит меня разрешить ребенка. От меня хочет родить, общего, уже третьего. Я ей про кризис звеню, чтобы немного подождала, когда он кончится, а она свое, мол, те кризисы не переждать, у нас то реформа, то дефолт, то кризис. Так вот и дышим, как в дурдоме. Кто кому сильней досадит, или начальство нам, или мы ему. И ничего, выживаем. Вон уже три коровы в сарае. С молока деньги всегда есть. И хоть клиентов нет, с голоду не пухнем, на жратву имеем. Аня баба мудрая. Знала куда деньги вложить. Вот и сказал ей, коль хочешь рожать, роди! Где двое растут, там и третий выходится. Оно может и верно эдак, люди привыкают к нехваткам и бедам, а жить надо для радости. Когда ее ждешь, она обязательно придет. Не бывает в жизни сплошного горя, оно когда-то проходит, — встал навстречу клиенту, затормозившему у скамьи.