Чтение онлайн

Такъ оно есть, но такъ оно не должно быть. Мощное освободительное движеніе женскаго вопроса, ускоряемое экономическими кризисами современнаго соціальнаго строя, вводитъ на форумъ женщину-гражданку, женщину-работницу, въ которой старинная роль полового товара погашается равенствомъ съ мужчиной во всхъ отрасляхъ общечеловческой дятельности. Человкъ въ женщин выступаетъ впередъ, самка отступаетъ назадъ. Создается и растетъ громадное сознаніе половой свободы, развитіе которой вычеркнетъ изъ брака его отрицательныя, рыночныя стороны, уничтожитъ равенствомъ труда экономическую проституцію, a предвчную ограничительную функцію «въ болзняхъ родити чада» возвыситъ отъ повелительно-самочьей обязанности къ выбору доброй воли. Женщина растетъ, какъ пятое сословіе цивилизованныхъ обществъ, и будущее ея свтло и нрекрасно. Далеко ли оно? Богъ знаетъ. Но ея неудержный прогрессъ, подгоняемый фатально наростающею потребностью человчества въ новыхъ доходностяхъ и рабочихъ силахъ, идетъ путемъ такихъ быстрыхъ и ясныхъ побдъ, что я врю и хочу врить: оно недалеко, — хотя еще и нтъ числа преградамъ и тормозамъ на его дорог. Начиная сь самихъ женщинъ! Огромное покуда еще большинство ихъ, наслдственно пропитавшись историческими традиціями пестраго и разнообразнаго полового рынка, какъ единаго своего прибжища и предназначенія, относится къ идеямъ равнодятельности и равноправія съ боязнью и враждебными предубжденіями, сильнйшими, пожалуй, чмъ y иныхъ мужчинъ. Такъ рабство и крпостное право, внушеніемъ изъ поколнія въ поколніе, вырабатывали дворовыхъ, которыхъ мысль о вол приводила въ ужасъ, какъ нкое кощунство — и, конечно, даже некрасовскій «Послдышъ» не былъ такимъ крпостникомъ, какъ его всхлипывающій камердинеръ. Мн не хочется вводить въ статью свою термина «феминизмъ», потому что онъ уже заношенъ, затрепанъ, замасленъ и опошленъ общественнымъ перевираніемъ почти до потери физіономіи. Но, краткости ради, кажется, все-таки, безъ него не обойтись. Феминистическое движеніе, въ основу котораго положены принципы равноправія и равнодятельности половъ, оклеветано вь глазахъ женщинъ, какъ разрушающее семью. Клевета эта быстро таетъ, потому что вкъ длаетъ черезчуръ ужъ очевиднымъ, что не самостоятельность женская создаетъ нашъ семейный кризисъ, a именно ея отсутствіе, при растущихъ дороговизнахъ жизни и при крайнемъ напряженіи, почти переутомленіи мужскихъ силъ, — въ семь совершается крахъ мужской работоспособности. Ей уже не подъ силу, въ одиночку, содержать семью прежняго мужевластительнаго типа; ростъ культуры настойчиво требуетъ въ брачномъ союз трудовой помощи мужу отъ жены, a трудовая взаимопомощь вопіетъ и о взаимоправіи, безъ котораго она — рабскій обманъ. Рабскими обманами, колеблющими женщину, какъ маятникъ, между двумя полюсами старой и новой семьи, полна наша, унизанная компромиссами, современность. Страхи за разложеніе семьи женскимъ равноправіемъ принадлежатъ къ числу злйшихъ изъ этихъ обмановъ — впрочемъ, на этотъ разъ не столько даже рабскихъ, сколько рабовладльческихъ. Но успхи жеискаго образованія, растущій интеллектъ и самосознаніе «женскаго сословія», скоро откроютъ глаза даже самымъ слпымъ — видеть, что крушеніе-то семьи не тамъ, гд указываютъ враги феминизма, но въ томъ буржуазномъ уклад, который, понимая семью, какъ половой комфортъ, пріобртаемый мужемъ-добычникомъ, теперь обанкрутился до того, что вынужденъ зачеркнуть въ своемъ обиход даже основную цль брака — дторожденіе. Феминизмъ — не разложеніе и не отрицаніе семьи, но коренная демократическая ея перестройка и реставрація, переводъ ея зданія съ ординарнаго на двойной фундаментъ.

Надо надяться, что въ новой семь, которую слагаетъ феминистическое теченіе, Бальзаминовымъ и Ничкинымъ не останется ни времени, ни охоты для споровъ объ энергіи мужской и женской любви, о бякахъ и лякахъ, — и что вмст съ тмъ вылиняютъ тогда многія романическія красоты-безобразія современной любви, въ томъ числ, если не околетъ, то присмиретъ и «чудовище съ зелеными глазами» — ревность. Я далекъ отъ мысли, чтобы феминистъ или феминистка были застрахованы отъ ревности вовсе, но прививка оспы рзко понижаетъ возможность зараженія оспою натуральною, a въ семь, гд роль женщины потеряетъ свою спеціально половую окраску, утратятъ интенсивность и чувство половой принадлежности, и, истекающія изъ него, страданія, обиды, скорби уязвленнаго самолюбія. Рождается ревность изъ чувства собственности, a главнйшіе пособники ея, — мало чмъ, кром половыхъ функцій (хотя бы и съ материнствомъ, включительно!), занятая мысль, слишкомъ большой досугъ y праздныхъ и сытыхъ людей, предоставленныхъ распущенному самоуглубленію: считать свои обиды и взвшивать свои достоинства. Гд мужъ и жена хорошо и постоянно заняты общимъ трудомъ, ревность иметъ мало успховъ, и слабы они, a формы ея, даже при рзкости, крайне наивны и первобытны. Некогда фигурничать и изощрять праздную тонкость ощущеній въ такомъ простомъ и грубомъ дл, какъ жизнь. Въ крестьянств ревность гораздо рже, чмъ въ высшихъ классахъ, и это вовсе не по неразвитости или какому-либо «упадку нравственности», — ибо уличенная въ неврности жена претерпваетъ, за измну, въ крестьянств нашемъ круто и люто, — но просто потому, что нтъ времени и охоты рабочимъ людямъ тратить себя на ревнивыя подозрнія, когда и поле, и домъ не ждутъ. Принципіальный ревнивецъ, одержимый вчнымъ страхомъ за врность жены, — для деревни всегда посмшище, нчто въ род дурачка, либо маньяка. Боле или мене такъ оно и во всякой трудовой сред. Чувства трудового товарищества пригашаютъ половой огонь, a гд онъ не полный властелинъ, тамъ всегда есть возможность разсудку столковаться и справиться съ ревностью. Въ обществ будущаго къ ревнивцамъ станутъ относиться, какь мы относимся къ malades imaginaires, иппохондрикамъ, жертвамъ чрезмрной мнительности. Можетъ быть, даже и лечить ихъ будутъ, что и теперь, правду сказать, по большей части, весьма не лишнее.

Ревность — дочь неравенства половъ. Въ разсказ г. Зенгера герой возмущается, что жена его взбсилась только за то, что онъ эстетически провелъ время съ ея бывшею соперницею. А, строго-то разбирая, жена-то вдь, при всей нелпости ея поступковъ, по-своему, какъ чадо буржуазнаго строя, очень права. Ибо, помимо оскорбленнаго самолюбія, и тотъ инстинктивный страхъ, о которомъ я говорилъ выше, «страхъ за потерю своего рынка», имлъ въ этомъ случа вс видимыя основанія заговорить властно, громко и, какъ водится съ перепуга, глупо. Помилуйте! Бдняга сидитъ и штопаетъ штаны, a супругъ разливается соловьинымъ краснорчіемъ y сосдки. Жен — «поганые штаны», a сосдк — вся эстетика души! А, по возвращеніи, разнженный своею эстетическою ночью, лзетъ къ жен съ ласками. Да — что же тутъ удивительнаго, если она оттолкнула его и послала къ чорту? Очень стоилъ!

— Слушайте вы, милостивый государь мой! Если я вышла за васъ замужъ и терплю за вами жизнь, въ которой нтъ ничего пріятне вашихъ объятій плюсъ штопанье вашихъ штановъ, то благоволите въ этой купл-продаж вести себя, по крайней мр, честно и принадлежать мн въ той полности, какая бракомъ предполагается. На то же, чтобы вы лучшую часть себя отдавали другимъ женщинамъ, a мн досталась изъ васъ только свиная половина — на такой длежъ я не согласпа. Спать съ собою можете купить кокотку, штаны штопать — наймите горничную. A y меня есть гордость, достоинство человческое, и исполнять при васъ обязанности кокотки и горничной — въ то время, какъ «перлы души своей» вы изволите помщать въ другой банкъ, — я не могу. Вы нечестный контрагентъ и обсчитываете меня самымъ некрасивымъ манеромъ!

Такъ отчитала бы героиня г. Зенгера своего благоврнаго, если бы имла достаточно хладнокровія. Но пятый часъ утра, посл безсонной ночи, плохое время для хладнокровія, и потому, вмсто резоннаго объясненія, бдная дама осыпала эстета безсвязною бранью, платоническій предметъ его обозвала «сволочью»… и, за честь предмета, получила оплеуху. То-то вотъ y насъ: въ гостяхъ-то эстетика, a дома-то — посл эстетики — плюхи.

Недавно смотрлъ я пошлйшую пьесу Джерома К. Джерома «Миссъ Гоббсъ»; она, кстати, какъ разъ начинается именно апоеозомъ супружескаго примиренія посл мужниной оплеухи! Имется въ пьес этой третій актъ — на яхт, пользующійся наибольшимъ успхомъ y зрителей-буржуа. потому что нкій Кингсеръ Старшій посрамляетъ тамъ феминистку и читаетъ ей очень краснорчивую мораль, цликомъ, впрочемъ, выкраденную изъ Шекспирова «Укрощенія строптивой». Я позволю себ напомнить условія этой сцены, потому что они характерны для многихъ антагонистовъ женской самодятельности и равноправности. Кингсеръ увряетъ феминистку, миссъ Гоббсъ, что яхту ихъ сорвало съ якоря и, въ туман, несетъ въ открытое море. Поэтому — ему надо работать на палуб надъ снастями, a ей — тмъ временемъ — готовить завтракъ и, какъ миссъ Гоббсъ справедливо опредляетъ, «быть одною прислугою». Пока миссъ Гоббсъ учится «быть одною прислугою», Кингсеръ сидитъ сложа руки и разглагольствуетъ о прелестяхъ женщины-домохозяйки, господски покрикивая на двушку всякій разъ, что она неловка… Проповди очень трогательны, буржуа аплодируютъ, а, когда Кингсеръ декламируетъ апологію материнства, многіе вынимаютъ носовые платки и держатъ ихъ y глазъ: такъ оно чувствительно.

— Послушайте! — говоритъ ему миссъ Гоббсъ, — a вамъ нечего длать на палуб?

— Нтъ, — съ чистосердечіемъ отвчаетъ Кингсеръ, — покуда нечего.

И вотъ получается картина, которой не предвидлъ Джеромъ, отдавая свои симпатіи врагу феминизма: двушка трудится, какъ чернорабочая, — краснобай сидитъ праздно и точитъ нравоучительныя лясы, — a на палуб ему, дйствительно, длать нечего, потому что онъ — лгунъ: совсмъ яхта не сорвана съ якоря, и никуда не плыветъ, a смирнехонько стоитъ на своемъ мст, не требуя никакихъ о себ заботъ, и только густой туманъ въ воздух препятствуетъ обманутой двушк разобрать все это плутовство.

Ей-Богу же, это можетъ быть символомъ! Это обычная картина устной и печатной борьбы съ феминизмомъ! Туманъ въ воздух, жупельныя слова, чувствительное склоненіе слова «семья» во всхъ падежахъ, краснорчивыя доказательства, что женщина должна посвятить себя «своему длу» y печки, чтобы мужчина могъ спокойно длать «свое дло» y кормила общественнаго корабля, — a пресловутый корабль-то совсмъ и не думаетъ двигаться, и велерчивые проповдники сами про то отлично знаютъ, да хитро молчатъ, пока «баба приручится»… A та-то, въ доврчивости, кипятитъ «труженику» молоко, мелетъ-варитъ кофе, жаритъ котлеты!

Начинается обманомъ — поддерживается туманомъ — разршается въ чернорабочую кабалу.

Хорошо еще, что на туманы есть солнце!

И оно засіяетъ, и будетъ правда на земл!

1904.

А. В. Зенгеру.

Collega!

Берусь за перо съ чувствомъ глубочайшаго раскаянія, что незаслуженно обвинилъ въ своей стать о ревности вашего героя-эстета, будто онъ поколотилъ свою ревнивую жену, тогда какъ онъ «только облилъ ее водою, въ виду крайняго ея бшенства», что, справедливо замчаете вы, «рекомендуется и врачами въ случаяхъ всевозможныхъ истерикъ, какъ женскихъ, такъ и мужскихъ». Не могу, однако, не замтить, что опыты гидропатическаго лченія, производимые мужемъ надъ женою въ пятомъ часу утра, при томъ посл громкой супружеской сцены, смлою необычайностью своею нсколько извиняютъ мою обмолвку, — тмъ боле, что, по наблюденіямъ многихъ ученыхъ, не вс женщины любятъ, чтобы мужъ внезапно опрокидывалъ имъ на голову кувшинъ съ водою, и, для успшнаго выполненія подобной операціи, паціентку надо крпко держать, a то вырвется и убжитъ. Не могу также не замтить, что мужъ, который, возвратясь отъ дамы сердца въ пятомъ часу утра, лзетъ къ жен за ласками, a будучи обруганъ и отвергнутъ, обливаетъ ее водою, можетъ быть женою легко принятъ самъ за находящагося въ крайнемъ бшенств — и даже до связанія его черезъ призванныхъ дворниковъ, что иногда тоже рекомендуется врачами, конечно, не изъ поклонниковъ системы no restreint.

Исправивъ эту свою ошибку, я, къ сожалнію, немогу взять обратно своей антипатіи къ вашему гидропату — и, конечео, не потому, что — ахъ, какъ смшно! съ бабою не справился! — что приписываете вы мн; collega, сказать правду, по совершенно субъективной и произвольной догадк, которой противорчитъ все мое отношеніе къ женскому вопросу. A потому, что, посл вашихъ новыхъ разъясненій типа, онъ опредлился еще ясне: страдалецъ съ сердцемъ, вложеннымъ въ два банка — съ идеальною дамою для чувствъ возвышенныхъ и хорошенькою женою для домашняго обихода. А, при протест домашняго обихода: «ежели я твоя нераздльно, то не угодно ли и теб быть моимъ полностью»! — мы выливаемъ домашнему обиходу на голову кувшинъ воды, и, развязавшись съ ревнивою обузою, красиво удаляемся въ какую-то принципіальную женобоязнь: «женщины опошляютъ жизнь ревностью… он ужасны…. ничтожество вамъ имя, женщины»!.. Этотъ Гамлетъ-обливатель — продуктъ «эстетическаго рабовладльчества», collega, и оченъ скверный, потому что капризный, изнженный неврастенически избалованный — именно тою широкою свободою выбора женщины, о которой писалъ я въ прошлый разъ и которою вы сами теперь характеризуете «любовь» вашего героя:

— Опять это не та!..

И такъ какъ «опять не та», то и разстанемся съ нею, и если надоло выбирать дальше, то проклянемъ женскій родъ, a не собственную безхарактерность, и уйдемъ въ «полное разочарованіе въ поэзіи жизни»?! Ko мн вчера апельсинщикъ пришелъ, — все клялся, что на лотк — все корольки. Однако, что ни попробуемъ отлупить кожу, самая подлйшая, желтая кислятина:

— Опять не королекъ!

Ну, и, конечно, къ чорту его… Съ выборомъ апельсиновъ это свободное «опять» очень удобно, — ну, a женщина — не апельсинъ, и, говоря о выбор жены, да еще въ сопровожденіи такого громкаго слова, какъ «любовь», подобныя «опять» надо изъ репертуара выкинуть. Ибо даже институтки старыхъ временъ твердили, что «любовь не картошка — не выбросишь изъ окошка». A что выбрасывается изъ окошка съ такою легкостью, какъ покончилъ со своимъ супружествомъ вашъ гидропатическій мужчина, то, по всей вроятности, есть картошка, a не любовъ… И — никакихъ ужасовъ тутъ нтъ, collega, сколько бы герои эти, messieurs d'Опять, краснорчивыхъ ужасовъ на себя ни напускали, ибо — Отелло темперамента хоть по человчеству жалки, a Отелло картофельныхъ драмъ только ничтожны. Вообще, я долженъ сознаться, что ршительно не могу взять въ толкъ, какъ это можетъ родиться «полное разочарованіе въ поэзіи жизни» изъ ссоры съ женщиною, повинною лишь тмъ, что мыслитъ и чувствуетъ иначе, чмъ ты?! То есть — взять-то въ толкъ могу, но думаю, что вкъ Эрастовъ Чертополоховыхъ и «Бдной Лизы» остался нсколько позади насъ, и даже прутковскій юнкеръ Шмидтъ сейчасъ — мало трагическая фигура… Какой прокъ въ мужчин, для котораго вселенная можетъ быть завшена женскою юбкою? Какой прокъ въ женщин, для которой мужскія панталоны — Геркулесовы столбы, nec plus ultra воли и мысли? Жизнь не баловство, — «природа не храмъ, a лабораторія», — поэзія жизни не въ спальн и будуар, a въ мастерской.

Вы, collega, недовольны логическимъ отвтомъ, который я сочинилъ, становясь на точку зрнія жены-буржуазки, супругу-гидропату, потому что здсь, молъ, не было купли-продажи, а сіяла одна пылкая «любовь», описываемая вами къ большимъ краснорчіемъ. Ho, collega, признавая всю энергію и добросовстность вашей защиты, не могу не напомнить вамъ старой сентенціи: «словами красными не возвысить поступки гнусные», a кліентъ вашъ ведетъ себя, ей-Богу же, гнусненько. И, въ «купл-продаж«, которую вы презрительно отвергаете, моя, облитая водою, кліентка настаиваетъ на своемъ прав не на иное что, какъ именно на «любовь», то есть — на обладаніе мужемъ въ той же мр, какъ онъ ею обладаетъ, въ полной совокупности жизни — съ объятіями, съ домашними заботами и съ «перлами души», при полномъ несогласіи уступать послдніе въ чужія руки. Эта молчаливая нравственная купля-продажа существуетъ ршительно во всякомъ современномъ брак, красотами какихъ бы любвей безбрежныхъ, нжныхъ и мятежныхъ онъ декоративно ни сіялъ. И больше того скажу: до тхъ поръ, пока буржуазный строй современности держитъ женщину въ подчиненіи мужскимъ выгодамъ, право такого соглашенія, — единственно отвоеванное себ женщиной буржуазной культуры изъ всхъ правъ общественныхъ, — будетъ и неизмнно проврять практическую доброкачественность, и контролировать реальную силу того лукаво растяжимаго и безконечно-многограннаго чувства, что зовется «любовью». Сказать: я люблю Марью, — вдь, собственно говоря, ровно ничего не обозначаетъ: любовь — широкая, какъ море, и перловъ въ ней сколько угодно, и гадовъ — нсть числа. Марьямъ авансомъ даютъ нсколько перловъ, a гадовъ «до дла» припрятываютъ, какъ отпугивающій отъ сдлки дебетъ. Затмъ, по дл, гады начинаютъ выползать, a перлы сокращаться. Въ томъ и нечестная контрагентура брака, противъ которой законно говоритъ жена-буржуазка, и съ которою не должно связываться имя «любви»: даже въ самомъ лучшемъ случа, это комедія любви, драматическое представленіе любви, водевиль любви, разыгрываемые сознательно или безсознательно, эффектно или мизерно, похотливо или равнодушно, страстно или холодно, но не любовь, не любовъ! Любовь есть вольное сочетаніе двухъ взаимопониманій, въ постоянной взаимопроврк своихъ обязательствъ, достигаемой столько же инстинктомъ, сколько разумомъ. Въ такой любви нтъ мста рабовладльческимъ притязаніямъ — источнику ревности; въ стран или вк такой любви понизится, стало быть, и болзненная энергія ревности, ставъ удломъ людей только анормальныхъ. Но восторжествовать надъ міромъ такая любовь — любовь равныхъ къ равнымъ и свободныхъ къ свободнымъ, — сможетъ, конечно, не въ современномъ буржуазномъ стро, въ которомъ приниженіе женщины къ самочному уровню — принципіальный устой. Быстрыми шагами идущее впередъ освобожденіе женщины, завоеваніе ею правъ гражданскихъ, образовательныхъ, экономическихъ и, главное, пожизненныхъ правъ на самоё себя длаютъ, въ глазахъ моихъ, жестокое владычество ревности явленіемъ, — если хотите, collega, — дйствительно временнымъ. А только я не понимаю: откуда вашъ выводъ, что если зло временное, то его надо претерпть?! Зачмъ же, собственно говоря, претерпвать медвдя, когда онъ идетъ на васъ на дыбахъ? Вы его — рогатиной! Конечно, не вчное зло — медвдь, но временное, а, все-таки, лучше его рогатиною, — не то, пожалуй, състъ… Боритесь, люди, съ ревностью лично: давите ревность въ себ, сокращайте поводы и возможности ревновать себя. Большаго достичь субъективно вы не можете, ибо слово противъ ревности, обращенное къ обществу, помогаетъ не боле, чмъ заговоръ отъ лихорадки, что и естественно, такъ какъ и лихорадка и ревность — одинаково физическія болзни. Но лихорадки, опустошающія цлые людные округа, не поддаваясь словамъ и заговорамъ, всей медицин in verbis, lierbis et lapidibus, исчезаютъ безслдно посл практической работы, казалось бы, не имющей ничего общаго съ медициною: засыпано два-три ручья, высушено болото, проведенъ канадъ, проложены бетонныя трубы, распахана и засяна старая, одичалая новь. Ту же самую аналогію пророчествую я и для эпидемій ревности. Дайте жеащин жить въ человчество, a не только въ спальню, дтскую и кухню, — вы сохраните любовь и погасите ревность. Обратите женщину изъ юридической вещи въ юридическое лицо, inpersotiam sui juris, — тогда и она прекратитъ то опасливое исканіе въ васъ самихъ вещныхъ признаковъ, что нын выражается ревностью. Работайте на женское образованіе, на самосознаніе женщины; вы работаете на гибель ревности! Содйствуйте подъему и расширенію женскаго труда, — вы содйствуете паденію конкурренціи на трудъ половой, — вы содйствуете паденію главнаго фактора ревности. Поднимайте женское движеніе къ самостоятельности и равенству съ мужчиною на всхъ путяхъ правоспособности, — вы побждаете закрпощеніе женщины полу, вы давите главный страхъ — эгоистическій страхъ самоохраняющаго, чужеяднаго организма, которымъ, по преимуществу, воспитывается и регулируется ревность. Создавайте изъ женщины гражданку, работницу, человка, — вы перестанете мучить ревностью самку, и самка перестанетъ терзать ревностью васъ.