Чтение онлайн

Во французскую жизнь и литературу «барышня» вошла, какъ вездсущій символъ показной цензуры нравовъ. Книга для барышенъ, — язвитъ Реми де-Гурмонъ, — важный предметъ торговли, ежегодно поощряемый къ производству академіей и нкоторыми другими благотворителъными обществами. Ради барышенъ переводятся безвкуснодобродтельные ханжескіе романы чопорныхъ англійскихъ лэди. Ради барышенъ классическая антологія противоестественно превращена въ руководство добрыхъ нравовъ. Ради барышенъ преслдовали судебнымъ порядкомъ автора «Мадамъ Бовари» (Г. Флобера), и услужливая критика замалчивала талантливыхъ беллетристовъ, не слишкомъ щепетильныхъ по части морали. Ради барышенъ не былъ допущенъ въ число «безсмертныхъ» акадеыиковъ Эмиль Зола. Ради барышенъ правительственные театры изгнали со своихъ сценъ Шекспира. Ради барышенъ исторія сочинила изъ подлйшаго вка Людовика XIV героическую эпоху добродтели и рыцарскаго достоинства. Ради барышень — тысяча условныхъ лжей науки, искусства и литературы, въ которой умерла искренность слова такъ же, какъвъ жизни умерла откровенность темперамента, прямота чувствъ, ясный языкъ страстей.

Теченія реалистической литературы, начиная съ Теофиля Готье, Флобера въ роман, съ Бодлера въ поэзіи, представляютъ собою какъ бы мужской бунтъ противъ тираннической опеки «барышни» надъ мыслью вка. До извстной степени, именно бунтомъ вызываются крайности натурализма, которыя ввела въ моду французская беллетристика посл второй имперіи, усердствуя въ нихъ съ преувеличенною настойчивостью и часто, надо сказать правду, безъ особойвъ-томъ необходимости. Это — крайности возстанія, крайности людей, мстительно разсвирпвшихъ на первопричины своего рабства. Реалисты, натуралисты сознательно и гнвно зачеркнули для себя семейную публику, гд «барышня» — центръ, идолъ, конечная цль, термометръ и барометръ домашняго культа и строя. Они пишутъ только для мужчинъ и для тхъ, сравнительно очень немногихъ, французскихъ женщинъ, которыхъ идейная эмансипація вка успла поставить на точку мужского міросозерцанія. Отсюда т капризныя бравады талантливаго Зола, едва-ли не геніальнаго Гюи де-Мопассана и др., что, при всемъ совершенств ихъ творчества., все-таки, вотъ уже слишкомъ сорокъ лтъ, держатъ французскую «настоящую литературу» въ зыбкой пограничности съ литературою «непристойной». Вкъ идеалистическвкъ лицемрій выработалъ предразсудокъ, что «знать все» — привилегія однихъ мужчияъ, и вотъ — литература, открывающая «все», тоже становится исключительно мужскимъ достояніемъ, запретнымъ въ силу обычая (по крайней мр, оффиціально!) для женскаго пола. Типъ «барышни» и брачныя метаморфозы, развивающіяся на подготовительной почв этого типа; — злйшіе враги и тормозы прогресса французской литературы. Въ буржуазныхъ семьяхъ авторы длятся на такихъ, чьи книги «можно забыть на стол въ гостиной» рядомъ съ цвтами, альбомами, бездлушками, и на такихъ, чью книгу оставить на столь добропорядочномъ и благонравномъ стол — чуть не уголовное преступленіе. Одинъ австріецъ французскаго воспитанія, путешествуя со мною по далматинскому побережью. усердно пряталъ отъ моей жены книги, взятыя имъ въ дорогу. Я думалъ, что это потайная и, очевидно, стыдная литература — по меньшей мр, какіе-нибудъ забубенные томы съ задворковъ порнографическаго издательства Оффенштадта или ему подобныхъ спекулянтовъ, и удивлялся охот нашего умнаго и даровитаго спутника засорять свои мозги такою дребеденью. Каково же было мое изумленіе, когда запретныя книги оказались романами Флобера, съ «Саламбо» во глав, «Rouge et Noir» Стендаля и «Mademoiselle Maupin» Теофиля Готье! У русскихъ дамъ этотъ эпизодъ вызоветъ презрительныя, a можетъ быть, и не совсмъ доврчивыя улыбки, но — да! невроятно, a оно такъ: Стендаль, Флоберъ, Теофиль Готье, Бодлэръ, Зола, Гюи де-Мопассанъ, Октавъ Мирбо и пр. заперты въ индекс librorum prohibitorum, въ незримомъ, но всмъ извстномъ каталог книгъ, которыя «нельзя забывать въ гостиной» и о которыхъ еще боле нельзя спросить французскую барышню: читали ли вы?

Цензурою постояннаго соображенія: годится ля для барышенъ? — объясняются низкій уровень и бдность выбора семейнаго чтенія во Франціи. «Настоящую литературу» добропорядочный буржуа не пускаетъ въ домъ, потому что ее неудобно забывать въ гостиной, a литература для барышенъ не нужна взрослымъ людямъ, ибо скучна выше всякаго терпнія, лишена правдоподобія и здраваго смысла. Французская провинціальная семья перестала читать, — говоритъ Реми де-Гурмонъ, — потому что г. Онэ глупъ, a г. Поль Абданъ не иметъ нравственности. Идеалы провинціи: ахъ, если бы къ генію Бальзака да чистоту Фенелона! Русскому читателю эти трагикомическія вожделнія напоминаютъ мечты Агаьи Тихоновны о женихахъ: вотъ кабы къ носу Подколесина да фягура Яичницы! Однако, подобныхъ желаній и разсужденій не чужды даже самыя передовыя семьи Франціи: я думаю, — уязвляетъ мимоходомъ Реми де-Гурмонъ, — даже до семьи г. Жореса включительно!

Что же читаетъ французская барышня? Изъ 133 молодыхъ образованныхъ двушекъ, опрошенныхъ Реми де-Гурмономъ о любимомъ ихъ автор, объявиля таковымъ: Расина — 19, Корнеля — 17, Боссюэта — 11, Севинье — 10, Мольера — 9, Ламартина — 8, Шатобріана — 7, Буало — 6, Лафонтена — 5, Гюго — 4, Фенелона — 3, Мэнтенонъ — 3, Малерба — 3, Ронсара — 2, Сталь — 2, Жюля Верна — 2, Мюссе — 2, Ростана — 2. По одному разу указаны: Вальтеръ Скоттъ, Эженя де Геренъ, m-me Сегюръ, Перро, Андерсенъ, Мишле, Монтэнь, Зинаида Флеріо, Толстой, Бюффонъ, Додэ, Сарсэ, Б. де Сенъ-Пьеръ, Гонкуры, Жуанвиль, Коппе, Паскаль, Карлъ Орлеанскій, — и одинъ нзъ новйшнхъ поэтовъ, «недавно умершій», котораго Реми де-Гурмонъ не называетъ, но, судя по намекамъ, вроятно, Поль Верленъ.

Не трудно видть изъ этого списка, что литературныя привязанности юныхъ французскихъ читательницъ сложились не по самостоятельному выбору, и подавляющее большинство ихъ — школьнаго происхождеиія. Самое значительное число поклонницъ неожиданно оказывается y авторовъ XVII вка, усердно изучаемыхъ въ классахъ словесности; гораздо меньше симпатій на сторон романтиковъ (Ламартинъ, Гюго, Мюссе), которыхъ школьныя программа допускаетъ въ классы, но безъ особаго покровительства; самый плачевный недостатокъ почитательницъ — y авторовъ посл 1850 года, категорически отрицаемыхъ пуританскою критикою среднихъ учебныхъ заведеній.

Вторая, ярко замтная особенность списка — строго выдержанный націонализмъ симпатій: полное отсутствіе иностранныхъ именъ. За исключеніемъ сказочника Андерсена и уже полусказочника Вальтеръ Скотта, только одному Льву Толстому удалось проникнуть въ очарованный кругъ 133 двичьихъ міросозерцаній, спящихъ въ глубокой родной старин! Намъ, русскимъ, съ нашею международною энциклопедичностью, при огромной жажд нашихъ двушекъ къ чтенію, подобная узкость вкуса такъ же мало понятна, какъ и его поразительная архаичность. Вообразите себ русскую двушку интеллигентнаго круга, откровенно признающуюся, что она незнакома съ Шекспиромъ, Шиллеромъ, Байрономъ, Гейне, Диккенсомъ, Сервантесомъ, Викторомъ Гюго, Гюи де-Мопассаномъ, Мицкевичемъ! Вообразите себ, что она заявляетъ, будто «не любитъ» Чехова, Лъва Толстого, Максима Горькаго, Тургенева, Достоевскаго и лишь съ грхомъ пополамъ допускаетъ Пушкина и Лермонтова, но зато упивается одами Державина, баснями Хемницера, повстями Карамзина и балладами Жуковскаго! Между тмъ, во французской параллели, результаты опроса Реми де-Гурмона именно таковы, и никого во Франціи это, казалось бы, очень плачевное — показаніе не удивляетъ, очень немногихъ смущаетъ, a возмущаетъ уже и совсмъ мало кого. Самъ Реми де-Гурмонъ, напримръ, лишь успваетъ высказать мимоходомъ сожалніе, что французская двушка не знакомится съ классическими литературами античнаго міра, да наградитъ отечество совтомъ: «женщина не должна быть ретроградкою, — довольно, если она консервативна»! Такъ что и онъ къ французской программ женскаго чтенія относится, хотя и отрицательно, однако, безъ остраго негодованія и даже, пожалуй, безъ негодованія вовсе.

При націоналистической и архаической окраск своего чтенія, французская барышня, понятно, должна оставаться очень вдалек отъ соціальныхъ идей своего вка. Возобновимъ сравненіе: часто ли можно встртить въ русской интеллигенціи двушку, которой чужды имена Блинскаго, Добролюбова, Чернышевскаго, Герцена, Салтыкова, Михайловскаго, Владиміра Соловьева? Марксистокъ и народницъ y насъ было не меньше, чмъ марксистовъ и народниковъ; «идеалистокъ» чуть ли не больше, чмъ идеалистовъ. Во Франціи — ничего подобнаго. Изъ 133 барышенъ ни одна не обмолвилась именами ые только какихъ-либо новыхъ свтилъ соціальной философіи, врод Фулье или покойнаго Гюйо, но весьма очевидно, что для собесдницъ Реми де-Гурмонъ не существуютъ ни Прудонъ, ни Фурье, ни Огюстъ Контъ, ни даже Вольтеръ и Руссо и энциклопедисты XVIII вка. Ихъ философскія симпатіи умираютъ съ Боссюэтомъ и Фенелономъ; чтобы воскреснуть въ Шатобріан. Вкъ деизма — для нихъ мертвая точка прошлаго. A въ XX столтіи он ухитряются жить, не зная и не нуждаясь знать Дарвина, Шопенгауэра, Карла Маркса, Спенсера, Ницше…

При всемъ отвратительномъ направленіи школьной науки, создающей литературное невжество французской барышни, нельзя не отдать справедливости этой школ въ томъ отношеніи, что ея нравы, методы и люди обладаютъ тайною привлекать къ ней любовь и слпое довpie питомицъ. Ея умственная и нравственная дисциплина воспринимается съ пассивною готовностью, достойною лучшаго примненія, чмъ указываютъ педагоги, отставшіе отъ вка на добрыхъ двсти лтъ и, тмъ не мене, по какому-то чудесному мастерству, умющіе и охранять свой авторитетъ, и навязывать юнымъ мозгамъ свои допотопные вкусы. Мы знаемъ слишкомъ хорошо; что въ русской школ лучшее средство сдлать автора ненавистнымъ для учениковъ, это — обратить его въ предметъ класснаго чтенія. Прекрасный трудъ г. Петрищева «Замтки учителя» даетъ прелюбопытныя иллюстраціи къ этому глубокоприскорбному, но неопровержимому положенію. Вс авторы, которыхъ каедра рекомендуетъ, какъ образцовыхъ представителей истинной литературы, презираются на партахъ, какъ не литература вовсе. Литература же начинается для партъ съ тхъ, на кого каедра налагаетъ свое отлученіе. Такимъ образомъ, вн литературы остались Ломоносовъ, Державинъ, Фонвизинъ, Крыловъ, Карамзинъ, Жуковскій. Г. Петрищевъ высказываетъ даже сожалніе — не безосновательное, хотя на первый взглядъ оно и кажется парадоксальнымъ: зачмъ школа включила въ свои программы Пушкнеа, Лермонтова и Гоголя? По его словамъ, даже и къ этимъ свтлымъ именамъ русскій школьникъ сталъ относиться теперь несравненно холодне, чмъ раньше, когда читалъ «Демона» и «Онгина» контрабандою. Гаснетъ обаяніе, вянетъ довріе къ геніямъ, увнчаннымъ въ Капитоліи русской оффиціальной программы! Литература для русскаго школьника — Чеховъ, Горькій, Короленко, Гаршинъ, Надсонъ, Салтыковъ, Некрасовъ, Успенскій, Чернышевскій, Левъ Толстой, Тургеневъ, Блинскій, Добролюбовъ: «отреченные» писатели, которыхъ школа или не хочетъ знать вовсе, или принимаетъ, скрпя сердце, съ подозрительнымъ долгимъ искусомъ и безжалостными ограниченіями. Не то y французовъ, Несостоятельная образованіемъ, ихъ школа — совершенство воспитательнаго гипноза. Вкусы и внушенія своихъ кдассовъ словесности француженка уноситъ въ жизнь очень надолго, если не навсегда. Реми де-Гурмонъ собралъ любопытную коллекцію критическихъ мнній, высказанныхъ французскими барышнями и молодыми дамами. Они поражаютъ однообразіемъ мысли, общимъ шаблономъ симпатій и антипатій, — вс сужденія, какъ на подборъ, старомодны и выражены въ ходячихъ, явно внушенныхъ, фразахъ, лишенныхъ субъективной окраски, затрепанныхъ, какъ старый праздничный флагъ, и ршительно ничего не говорящихъ ни уму, ни сердцу современнаго человка. Умы, затянутые въ схемы Корнеля, Расина, Боссюэта, Шатобріана, какъ таліи — въ корсетъ, какъ нога китаянки въ дтскій башмачекъ! И, какъ китаянка гордится ножкою, изуродованною въ дтскомъ бапшачк, такъ француженка гордится своимъ образованіемъ въ ржавыхъ псевдоклассическихъ и романтическихъ оковахъ. Головы, работающія вн освященныхъ благословеніемъ школы схемъ, ей кажутся столь же распущенными, непристойными и не должными быть, какъ талія безъ корсета! Француженка полна подозрніемъ и ненавистью къ литературнымъ новшествамъ:

— Прекрасное никогда не старится, — побдоносно увряютъ эти фагатическія староврки, — зачмъ же пытаться его обновлять?

Самостоятельное критическое сужденіе — большая рдкость y французской женщины. Одна изъ собесдницъ Реми де-Гурмона высказала о братьяхъ Гонкурахъ мнніе очень умное, ясно, хорошо и полно формулированное, но — въ устахъ русской курсистки, даже не изъ очень бойкихъ, оно ршительно никому не показалось бы ни оригинальнымъ, ни выдающимся. Скоре, напротивъ, сказали бы: ну еще бы иначе! экую Америку открыла! A Реми де-Гурмонъ до того изумленъ и обрадованъ своею рдкостною находкою, что торжественно восклицаетъ по адресу столь счастливаго и исключительнаго «урода въ семь»:

— Вамъ слдовало бы открыть для нашихъ учителей курсы добросовстности и здраваго смысла!

Нтъ сомннія, что въ нкоторыхъ, быть можетъ, даже многихъ случаяхъ, отвты, полученные Реми де-Гурмономъ, гршатъ лицемріемъ, по желанію барышенъ выставить себя въ наиболе красивомъ, приличномъ, серьезномъ свт. Но тогда еще боле характерно то обстоятельство, что лицемріе принуждено играть свою кокетливую комедію именно въ такомъ странномъ направленіи! Понятно невинное притворство иной русской барышни, авторитетно толкующей о Маркс или Владимір Соловьев, хотя она и въ глаза не видывала ни «Капитала», ни «Оправдавія Добра», но кому въ голову придетъ щеголять, въ свидтельство своей литературности, цитатами изъ Кантемира, Сумарокова, Новикова? Такъ что даже случаи лицемрныхъ отвтовъ подтверждаютъ все то же любопытное наблюденіе: только литература, рекомендованная школою, признается французскими барышнями за хорошую и достойную ихъ вниманія, только въ знаніи такой литературы имъ не стыдно сознаться; что осталось вн школы, — значитъ, запретно, неприлично, нехорошо…

Въ послдніе годы выдвинулся изъ рядовъ французскаго журнализма фельетонистъ, пишущій подъ псевдовимомъ Вилли (Willy). Къ сожалнію, выдвинулся не надолго, такъ какъ усплъ уже и размняться въ порнографа. очень мутной воды. Но первыя его повсти о «Клодин«, какъ обличительныя разоблаченія быта фраацузской женской школы, были талантливы и мтко попали въ цль: недаромъ же имя Claudine стало въ Париж нарицательнымъ для пансіонерокъ-подростковъ, ыаканун окончанія курса въ среднемъ учебномъ заведеніи! Вилли вывелъ на свжую воду множество гршковъ и учащаго, и учащагося женскаго поколнія, въ особенности ярко подчеркнувъ недостатки той сантиментальной аффектаціи, того институтскаго «обожанія», которыя во французской женской школ замняютъ товарищество и слишкомъ часто перерождаются въ самыя некрасивыя страсти и пороки… иногда на всю жизнь! Десятки французскихъ художниковъ слова, наблюдателей жизни, намекали публик, что такъ называемая «лезбійская любовь», — къ сожаднію, слишкомъ частый и чуть не національвый порокъ французской женщины зажиточныхъ классовъ, — обыкновенно выносится изъ монастырскихъ школъ и закрытыхъ пансіоновъ. Вилли — того же мннія. Но ни этотъ бойкій обличитель, ни его безчисленные подражатели почти не касаются вопроса о запретномъ чтеніи; тогда какъ y описателей тайнъ русской школы онъ всегда и обязательно выступаетъ на первый планъ. Если героини Вилли читаютъ что-нибудь потихоньку отъ начальства, это, наврное какая-либо изъ ряду вонъ скабрезная книга, въ знакомств съ которою и мужчин-то не слишкомъ прилично сознаваться. Запретнаго чтенія для саморазвитія нтъ. Французская школьница не прячетъ подъ тюфякъ Ренана или Прудона, какъ русская — Писарева и Герцена, и не читаетъ ихъ воровски по ночамъ, при трепетномъ свт припасеннаго огарка. Фабрикацію своей мысли и своего вкуса француженка, не только номинально, но и дйствительно, предоставляетъ, какъ нкую монополію школ — съ непоколебимымъ убжденіемъ, что учебныя программы дадутъ ей и именно т знанія, какія надо, и аккуратно столько знаній, сколько надо. Самой, значитъ, заботиться не о чемъ, кром успшной сдачи экзаменовъ: ими школа провряетъ свою паству, a государство и нація — школу.