Чтение онлайн

Оставшись один, Иоанн Васильевич хватал чётки, становился перед киотом на колени и порой весь остаток ночи проводил в покаянной молитве. И тогда ему казалось, что будто мученица прекращала лить слёзы. Не раз он хотел перенести весь киот в дворцовую церковь, но образ мученицы протестовал против этого намерения и продолжал плакать после каждой пляски Басманова.

Несмотря на укор мученицы, Басманов оставался фаворитом своего правителя, который, как говорил летописец, не мог без него «ни веселиться на пирах, ни свирепствовать в злодействах».

Из-за своего тогдашнего любимца Иоанну Васильевичу пришлось взять на душу и грех убийства. Как-то князь Оболенский публично нанёс смертельную обиду Басманову, сказав, что он служит царю грехами Содома». Разумеется, Басманов пожаловался своему господину, а тот схватил во время обеда нож и в гневном исступлении убил тут же за столом обидчика своего любимца.

Ещё невинно убитый лежал у стола, обливаясь кровью, как убийца узрел склонившееся над ним облако в молитвенной позе. То душа Анастасии Романовны молила Провидение о прощении великого греха исступлённому человеку.

Известно, что Фёдора Басманова постигла впоследствии величайшая кара, какую только может придумать имеющий власть безумец. После разгрома Новгорода обоих Басмановых объявили в связи с врагом, тогда в припадке гнева Иоанн Васильевич заставил сына лишить жизни отца и потом казнил его на Лобной площади.

Наслаждаясь кровавым зрелищем, больной побаивался только грозного облачка. Оно долгое время не показывалось; видно, душа Анастасии Романовны утомилась, и было от чего: в её любимой золотошвейной палате, где раньше щебетали маленькие мастерицы, теперь шло пированье, которому и Бальтазар позавидовал бы. Невинные скромные боярышни уступили место гаремным прелестницам, которых летописи насчитывают до 50-ти душ.

Впрочем, облачко хотя и скрывалось по временам, но всё же появлялось, когда в Московском государстве происходили крупные и кровавые события. Так, оно спустилось с небесной выси на Волховском мосту в дни разгрома Новгородской республики.

Иоанн Васильевич с младых лет люто ненавидел Новгород из-за вольностей и сношений с Польшей, и поход против него останется на вечные времена кровавой страницей русской истории. Царь разрешил своим дружинам разорить Новгород не щадя ни монахов, ни находившегося здесь в заточении митрополита, ни старцев, ни грудных младенцев.

В самый разгар истребления новгородцев перед царём предстала скорбная фигура Анастасии Романовны. Покойница бросала в реку Волхов, куда по приказу Иоанна Васильевича кидали тысячи людей, один за другим терновые венки. Утопавшие хватали их и опускались в мрачные воды реки.

После этого явления Иоанн Васильевич прекратил разорение Новгорода.

Из Новгорода царь отправился в Псков. Псковитяне, услышав о скором его приезде, приготовились к смерти; на площадях происходило всенародное прощание. Церкви были открыты для молитвы.

Его возок напоминал походную моленную. Внутри возка были повешены чётки, образки, кресты; по сторонам висели взятые из дворца иконы святой мученицы Анастасии. Вероятно, на одной из них показались слёзы, так как Псков был поражён в час приезда царя весёлым перезвоном. Кроме того, опричники и дружинники суетились на улицах, выставляя столы с хлебом-солью и медвяной брагой.

Прямо с дороги он направился в храм Троицы, побывал у какого-то юродивого и порадовал собравшихся на поклон к нему знатных горожан сердечной речью: «Воины, притупите мечи ваши о камни! Да перестанут казни!» От великого изумления псковитяне хватались за головы, как бы спрашивая себя: да на плечах ли они?

Зато по возвращении царя вся Москва облилась кровью. Сотни трупов полегли на площадях и улицах под ножами разъярённых опричников. Опричники славили правосудие монарха и в восторге вопили: «Гайда! гайда!»

Однако в своих хоромах Иоанн Васильевич видел, что обе иконы великомученицы Анастасии плачут. Он негодовал и уже был готов исполосовать иконы ножом, как перед ним возникло грозное облако, нагнавшее на него панический ужас.

Только к исходу ночи, когда чуть ли не в пятидесятый раз прошёл свои длинные чётки в покаянных помыслах и молитвах, он немного успокоился и распорядился пригласить к себе жившую теперь в кладбищенской сторожке маму покойной царицы.

Мама явилась в монашеском одеянии, без страха, хотя в эту пору не было в Москве и младенца, которого не пугали бы именем царя.

— Чем, государь, я провинилась пред тобой? — спросила она спокойным голосом.

— Ты ничем не провинилась, а только мне хотелось вот о чём спросить тебя. Когда была жива покойница Анастасия, твоя любимица, плакали ли при каких-нибудь обстоятельствах вот эти иконы, которые ты видишь?

— Они рукотворные, писаные, как ты повелел, обыкновенными мастерами, почто же им было плакать? Будь они чудотворные... то заплакали бы!

— А почему же они теперь плачут, и часто?

— Про то не ведаю, государь, а только так, своим старушечьим разумом... рассуждаю, что они как будто и вовсе не плачутся.

— Сам видел сколько раз!

— То не они плакались. То вздрагивала, государь, твоя совесть, когда ты творил такое... не человеческое... все-то тебе казались изменниками, да изменниками... одних отдавал опричнине, других Малюте, а эти и рады пролить кровь христианскую. Злодеи они, вот что!

— Так ты думаешь, что иконы не плачут?

— Нет, не плачут. Твоя совесть плачет, это верно, она вздрагивает. Суди меня, государь, по твоей великой власти, а я говорю по своему простому разумению.

— Так ты думаешь, что иконы не плачут? — переспросил Иоанн Васильевич. — Если так, то возьми их себе, дарю на память о твоей любимице, мир её праху!

Восхищение мамы от этого милостивого подарка было так велико, что она поцеловала руку Иоанна Васильевича и, обернув иконы в чистый платок, поспешила с ними в свою кладбищенскую сторожку.

После ухода с иконами мамы Иоанн Васильевич почувствовал себя так, словно освободился от несносных вериг. Его не корила благочестивая покойница. Теперь опричники могли безбоязненно приводить к нему в хоромы красивейших москвичек, родители и мужья которых объявлялись изменниками, и передавались Малюте в пыточную избу. Облако больше не опускалось перед неврастеником.

Оно не появлялось даже, когда сластолюбец заключал в свои объятия жену за женой, не говоря уже о любовницах. Жажда женского тела не замирала в нём до глубокой старости. Одна из последних его жён так и осталась девой, а другую, несправедливо заподозренную им в неверности, он сам лично загнал в жидкое болото, где она и отдала Богу свою неповинную душу. О четвёртой и пятой загубленных жёнах он ещё просил прощения у епископов, а потом уже и сам налагал на себя эпитемии довольно снисходительного свойства: не есть мясного две недели или простоять с чётками в моленной от вечерней зари до рассвета. Впрочем, крайний мистицизм и распущенность шли у него рука об руку всю жизнь. Случалось, что утро проходило в эпитемии, а вечер в оргии.