Чтение онлайн

Кто это была «государыня» Монсова «сердца» — неизвестно; известно только то, что все эти излияния производились Монсом в бытность при «дому Катерины Алексеевны» и именно тогда, когда лучи сего высокого «светила» стали сильно согревать его как в вещественном, так и в моральном отношениях.

Ещё в первый год своего камер-юнкерства Виллим Иванович получал довольно скудное жалованье, да в бытность за границей около 200 талеров в год порционных; но уже там, за границей же, материальные его средства настолько улучшились, что он имел возможность давать деньги в долг ближним к нему лицам; ещё гофмаршал Матвей Олсуфьев предписывал Монсу в начальническом тоне позаботиться об исполнении служебных обязанностей камер-юнкера её величества, т. е. в бытность, например в г. Везеле распорядиться между прочим с варкой полпива, выждать, когда оно уходится, разлить его затем по малым бутылям, поставить в холодном погребу и т. п., но холодный тон начальника несколько месяцев спустя изменился: тот же Олсуфьев стал звать Виллима Ивановича «государем моим братцем» и писал уже к нему в почтительных выражениях.

Другой из начальных лиц при дворе Катерины — Дмитрий Шепелев ещё скорее сознал необходимость стать с счастливым камер-юнкером в самые дружеские отношения. «В письме своём, — шутливо писал Шепелев новому другу в г. Везель из Шверина в январе 1717 года, — в письме своём изволите упоминать: псовке карлице сказать, чтоб она себя поберегла до вас. Воистинно, мой государь, псовка карлица не для вас, больше для нас; о чём вы сами известны, какая у нас с нею любовь. Впредь прошу не изволь её упоминать так в письмах своих. Прошу вас у моего друга, не оставить нас в своих письмах и в своей любви...».

Монс в это время был при государыне в г. Везеле; его окружали вообще лица, с которыми он находился в самых лучших отношениях; так, государыню вместе с ним сопровождали Анисья Кирилловна (Толстая), Аристовна, Крестьяновна, полковница Кампенгаузен, фрейлина Марья Даниловна Гамильтон, камер-фрау, весьма любимая царицей, Яганна Петрова, Устинья Петрова, камер-юнкер поручик Балк (племянник Монса), доктора Поликола и Лесток, и некоторые другие лица.

Между всеми ими первая роль выпадала Виллиму Ивановичу, и вот между прочими искателями благосклонности фаворита весьма рано является знаменитый впоследствии Алексей Петрович Бестужев-Рюмин; он «униженно благодарствовал его благородие за комплимент его» и не менее униженно просил ходатайства по своим делам.

Это заискивание тем интереснее, что почти одновременно тот же Бестужев писал известное «предательское» письмо беглому царевичу Алексею Петровичу, предлагая ему свои услуги. Таким образом, будущий правитель России (1744—1758 гг.) теперь закидывал якорь в оба противные лагеря: на сторону царицы Катерины Алексеевны и её ненавистника, ею взаимно ненавидимого царевича Алексея Петровича.

Победа первой была, однако, близка. Истязания сторонников Алексея и затем его собственная мученическая гибель были рядом торжеств партии Екатерины.

Усиление значения её неминуемо отражалось и на всех её приближённых, а из них, разумеется, прежде всего на Монсе.

Посмотрите, с какою торопливостью втираются в дружбу почти к безвестному выходцу немецкой слободы тогдашние баричи, знаменитейшие, если не из птенцов, то уж из птенчиков петровского двора. Вот, например, князь Андрей Вяземский, тщательно расспрашивающий о здоровье и житье-бытье «государя друга своего» Виллима Ивановича; вот Иван Шувалов, отец будущего временщика императрицы Елисаветы, напоминает «о неоставлении его и всей фамилии в своей милости», причём уверяет, что они, Шуваловы, «уповают на его милость, якобы на отца родшего»; князь Александр Черкасский уверяет «верного друга — своею верностью» и «покорно просит, чтоб тот его не оставил в своей милостивой и верной дружбе, чего с радостью желает».

Артемий Петрович Волынский, съездивший уже в Персию посланником, быстро шедший в гору в своих честолюбивых стремлениях к почестям, богатству и отличиям, и тот не замедлил протянуть руку Виллиму Ивановичу: в конце 1720 года он уже называет его «любезным другом и братом» и, уверяя, что по болезни не может ехать в Астрахань, убедительно просит Монса: «пожалуй, мой батюшка, донеси премилостивой матери, всемилостивейшей царице государыне, что [б] сотворила со мною рабом своим милость, — ежели случится к слову, чтоб милостиво предстательствовала. Клянуся Богом, что не имею ни малой причины зачем бы мог до сего времени здесь [в Москве] медлить». А для усилия представительства Волынский дарил камер-юнкера не одними уверениями в дружбе: он презентовал ему лучшую лошадь из своих животов, и всё это только для того, чтоб тот «непременно его в своей милости и любви содержал». Всё это были ещё только простые, так сказать, бескорыстные заискивания Монсовой благосклонности: услуги, которых у него просили, были неважны. Так было в первые годы; затем, согреваемый любовью «премилостивой матери», Монс не замедлил вмешаться в дела более важные.

Мы видели, например, выше, что он успел пожать некоторые лавры при дворе вдовствующей герцогини курляндской: с ней и её приближёнными он остался на всю жизнь в самых дружеских отношениях, и митавский двор имел в Монсе сильного ходатая по разным щекотливым и секретным делам; так, в 1719 году, когда нежный дядюшка герцогини курляндской Василий Фёдорович Салтыков, в бытность свою в Митаве, грубо обходился с племянницей; когда он совершенно бросил не раз избиваемую им жену Александру Григорьевну (рожд. княжну Долгорукову), и та приютилась под кровом герцогини Анны Ивановны), — обе женщины сильно нуждались в помощи Монса; камер-юнкер своим ходатайством у Екатерины сильно противодействовал оговорам Салтыкова; последний, успев возбудить против племянницы её мать, царицу Прасковью, не успел, однако, по милости Монса, поссорить с Анной Ивановной государыню; последняя, напротив, вошла по этому поводу в милостивую «корешпонденцию» с герцогиней, а избитой Александре Григорьевне выпросила у государя позволение остаться в Варшаве, при её отце, полномочном русском после, князе Григорие Фёдоровиче Долгорукове.

Старания Салтыкова вытребовать ненавистную жену к себе в Петербург, без сомнения, на новые кулачные поучения, остались тщетны. Долгоруков, обрадованный вниманием государыни, послал челобитье о разводе его дочери. Надо, чтоб челобитная имела ход, чтоб о ней кто-нибудь напоминал, — и вот Александра Григорьевна Салтыкова просит нам знакомую Матрёну Ивановну Балк: «...Извольте ко мне отписать... обо всём пространно, которая челобитная послана к царскому величеству тако ж и всемилостливой государыне царице Екатерине Алексеевне, извольте осведомиться и ко мне отписать, как изволят принять? А я в бедах своих инова предстательства не имею, кроме её величества: и ныне ко мне пишут, что муж мой хочет на меня бить челом, что будто я его покрала и ушла; я этого не боюся: известно всем в Митаве, и много на то свидетелей сыщу, не только ныне что будет [?] я не имела [даже] в чём [к] батюшке доехать, [и] принуждена была себе делать [всё] до последней рубашки. Он увёз с собой ту бабу, которая за всем [у меня] ходила; она с ним уехала. С собой ли они забрали [вещи], или у людей остарили, пускай его людей с той бабой пытают. Мне [же] было ничего негде брать, я уже была совсем обрана и от него разбита; токмо имела при себе несколько из моих алмазов, и то у меня последнее ограбил. Как поехал в Петербург, сказал мне: ежели не дам, [то] хотел до смерти убить. Я ему с великою радостью и то отдала. Только обобрал и [всё-таки] сам [меня] бил, на что есть свидетели. Впрочем остаюсь на милось вашу благонадёжна, что по своему обещанию меня оставить не изволите».

«Паче [же] всего, — писала она в другой грамотке к тому же лицу, — вас прошу, где возможно упоминать в милости её величеству государыне царице, в чём на милость вашу бессумненную надежду имею; також прошу, матушка моя, извольте ко мне писать пространней, что изволите услышать в деле моём, какое будет со мною милосердие и какую силу будет с противной стороны делать».

Враждующие стороны принадлежали к именитейшим фамилиям: на стороне Василия Фёдоровича Салтыкова была царица Прасковья, имевшая столь важное значение; на его же стороне были родственники Салтыковых — Ромодановские — и многие другие, не менее знатные, не менее сильные по связям и значению аристократические семейства; при том же вся эта сторона была в столице, при дворе: тем осторожнее нужно было действовать Александре Григорьевне.

Матрёна Ивановна Балк была для неё только посредницей; собственно, письма Салтыковой к Матрёне Балк имели в виду её братца; тот и отвечал — русскими грамотками, излагая их немецкими буквами; письма эти не подписывались, и мало того, Виллим Иванович, для большей предосторожности, писал их в женском роде, в виде ответов своей сестре: «Здравствуй, матушка Александра Григорьевна... прошу вас, мою государыню, чтоб я не оставлена была писаньем вашим, которое принимаю себе за великое счастье. Когда я увижу от вас к себе письмо ваше, то Бог мой свидетель, что я [его] с великой радостью воспринимаю, и труд свой столько прилагаю делу вашему, что Богу одному сведомо, и стараюся, чтобы вскоре окончить в добром состоянии к вашему желанию и надеюсь, что вскоре после праздника. Токмо вас прошу, не извольте печалиться и себя безвременно сокрушать об оном деле; всё Богом будет исправлено, понеже её величество вельми к вам милостива и нивесть как сожалеет об вас, такожде об родителе вашем...»

Предосторожность, наблюдаемая в форме и содержании писем, наблюдалась и при пересылке корреспонденции; она шла через гофмаршала митавского двора, Петра Михайловича Бестужева-Рюмина. Положение гофмаршала было не совсем прочно: как сторонник и Анны Ивановны, и Долгоруких, он имел сильных противников в фамилии Салтыковых с Ромодановскими и должен был прибегать к дружескому заступничеству Монса. Вот почему он рассыпался в предложениях услуг: «Извольте, государь мой, мне поверить, что я зело обязуюсь верным ко услугам вашим быть при вашей корошпанденции. Извольте оныя письма ко мне, при всеприятном вашем писании, присылать; я оные в надлежащее место верно и во всякой охранности отправлять буду, понеже мне оное известно и весьма секретно содержать буду».