Чтение онлайн

Бывали ли в это время свадьбы придворных чиновников и служителей — и на них, по обыкновению, почти всегда можно было встретить Петра и Екатерину: «их величества бывали очень веселы». На государя особенно часто в это время находила шутливость, и он шутил грубо, цинически, но по своему времени остроумно. Что Монсы и Балки нисколько не теряли кредита, видно из того, что государь с государыней посещали их семейные праздники: так, 11 августа 1724 г., высочайшие особы были на крестинах дочери Балка — Екатерины; несколько дней спустя мать Балка, Матрёна Ивановна, фигурировала на свадьбе тайного кабинет-секретаря Макарова в качестве сестры жениха; словом, положение этого семейства и в кругу вельмож, и дам высшего общества нисколько не умалилось.

30 августа 1724 г., в воскресенье, всё блестящее петербургское общество вслед за государем и государыней и во главе многочисленного скопища народа принимало участие в религиозно-политической процессии. В этот день Петербург вышел во сретение бренных останков Александра Невского. Страстный охотник до катаний по воде, Пётр и эту церемонию устроил на реке: многочисленная флотилия пушечными залпами встретила гроб славного князя.

«Звон колоколов не умолкал, — повествует Берхгольц, — необъятное множество зрителей крестились и кланялись. Большая часть из них, проникнутая глубоким благоговением, горько плакала; но были и такие, уверяет Берхгольц, которые смеялись или смотрели с сожалением на глупую [?] толпу. Императрица с двумя дочерьми, затем обе герцогини Анна (Курляндская) и Екатерина (Мекленбургская) и все дамы в великолепнейших нарядах находились на переднем монастырском дворе (в Александро-Невской лавре), у архиерейского дома, и там ждали приближения гроба. Увидев его, они также начали креститься и кланяться, причём некоторые старые дамы заливались слезами не менее простолюдинов. Как скоро гроб пронесли мимо её величества императрицы, она последовала за ними в часовню со всею своею свитою и впереди духовенства» и проч.

За религиозными церемониями следовал пир; отшельники Невской лавры явились радушными хозяевами. Гостям подавалось мясо, провозглашались тосты, в стенах мирной обители гремели пушки.

Словом, все церемонии, празднества, спуски кораблей, свадьбы придворные, речные катания и прогулки в «огороде», т. е. в Летнем саду — редко обходились и в это время без присутствия государыни. Её всегда можно было видеть подле ласкающего её супруга, всегда можно было видеть и знаки верноподданичества, расточаемые ей вельможами: так, например, при провозглашении тоста за её здоровье на одной из пирушек, 25 октября 1724 года, все старые и именитые сановники пали к её ногам. Подобные заявления рабской преданности были нередки.

В виду чувствительных сцен, в виду нежных цидулок государя, словом, при прежнем значении Екатерины не уменьшалась власть и сила её фаворита.

После удара над Екатериной и по отъезде Петра из Москвы, Монс скоро был обрадован грамоткой Василья Поспелова. Так как Поспелов был одним из самых любимых денщиков, т. е. флигель-адъютантов государя, то приводим его письмо с буквальною точностью:

«Государь мой отец братец Виллим Иванович, — писал Поспелов, — покорно прошу вас, моего брата, отдать мой долгий поклон моей милостивой государыне матушке, императрице Екатерине Алексеевне; и слава Богу, что слышим её величество в лутчем состоянии; дай Боже и впредь благополучие слышать. Остаюсь ваш моего друга и брата Петров Поспелов».

Кто был Поспелов, мы уже видели; понятно, что ласковая цидулка от него была приятной весточкой Монсу. «На верьху, значит, всё благополучно, — мог думать он, — если любимейший денщик царя пишет столь любительно».

И Монс, без сомнения, встревоженный вначале доносом, мало-помалу успокоился. Занятия по службе, хлопоты по делам челобитчиков, милость государыни и ласкательство двора быстро рассеяли его опасения. Служебные занятия оставались прежние: он ведался с поставщиками каких-нибудь «гданских водок для двора её величества», подряжал «живописцев для некоторого исправления комедии», рассчитывался с разными дворцовыми подрядчиками, списывался с управляющими по имениям государыни, выслушивал их жалобы друг на друга, отставлял от места одних, принимал других, и разумеется, чинил всё то не без малых презентов.

В получке последних, как уже известно, принимал участие обречённый Монсом на виселицу, тем не менее всё-таки довереннейший его секретарь Столетов.

«Вас нижайше прошу, — писал, например, Степан Лопухин к Егору Михайловичу, — послан человек от моего друга, князь Алексея Григорьевича Долгорукова к дядюшке, которого прошу не оставить, и дядюшке в деле его [Долгорукова; о деле см. выше, стр. 102—104] воспоминать... и представь оного [посланного] всегда дяде [Монсу] по всякой возможности, чтоб он от него всё выслушал с покоем, за что я вам истинно сам служить потщуся сердечно, и он [Долгоруков] вам будет благодарить».

Знатнейшие аристократы, впрочем, из опальных семейств, в лице, например, князя Юрия Гагарина, заискивали у «канцеляриста корешпонденции»: «В надежде вашей дружеской милости прошу вас, ежели возможно, вам пожаловать облехчитца ко мне сей день откушать; ежели же невозможно, ведаю, что вам многие суеты (т. е. заботы), то прошу хотя на один час...» и проч. Свидания этого жаждет князь для узнания о судьбе и жениной челобитной, вероятно, по делу о конфискованных имениях кого-нибудь из своих родственников: «Я трижды приезжал ко общему нашему милостивому патрону Вилиму Ивановичу, только не получил видеть, и иногда и на двор не пущают: по истинне я ведаю, что ныне дело ему суетно» и пр. Как, однако, ни было суетно, но Виллим Иванович всё-таки имел время принимать подарки; так, в течение времени с мая по октябрь 1724 года помещик один прислал ему из Симбирска персидскую кобылу; в то же время московская купчиха-иноземка просила его «восприять во благо» два куска тончайших кружев, да 500 червонных; крестьянин подмосковный по своему делу поднёс 400 рублей; другой челобитчик, «в несумненной надежде послал к Виллиму Ивановичу, отцу и государю, иноходца карева с просьбой какое-то прошенье всенижайшее принять, равно как и убогое дарование, принесённое от усердия...». Купец иноземец бил челом сотней бутылок понтаку да несколькими бутылками пива, бочкой базарака, ящиком бургонского, ящиком шампанского и проч. вин; Александр Нарышкин подарил ему на завод две кобылы; Нарышкин дарил ради «новой приязни»; другой наш знакомый, помещик Отяев, подарил по старой дружбе двух собак да охотника. Мошков ещё в мае презентовал для вновь строящегося дома Монса беседку из дома царевича Алексея; царевна Прасковья, хлопоча о домовом с сёстрами разделе, посылала ему постоянно съестные запасы. Словом, Виллим Иванович по-прежнему не брезгует ничем и, точно предчувствуя близкий расчёт, берёт всё больше и больше, чаще и чаще. Семь бед — один ответ!

«Особливому отцу в нужде» падают в ноги целые товарищества, депутации: так, слёзно молят его несколько крестовых дьяков «не отринуть ихнего прошенья от своего высочества (!)» ... о ходатайстве ими за долговременную службишку «жаловань»; так, пишет к нему и донское казачество в лице «старшин своих с товарищи»: «Вам, нашему премилостивому государю и патрону, — пишут казаки, — зело благодарствуем, что вы нас милостиво содержите, и впредь покорно просим, о чём посланной наш есаул будет вашего благородия просить, дабы его прошение оставлено не было, за что долженствуем вам, нашему премилостивому... патрону сослужить».

Дело казаков, как кажется, касалось размежовки земель их с владельцами соседних жалованных поместий. Виллим Иванович, не задумываясь, хлопотал в пользу казацких старшин, и одновременно с тем же бескорыстием радел об удовлетворении просьбы лейб-кучера Возжинского. Последнему пожелалось получить чин и дворянство; чрез кого достать и то, и другое? Ну, разумеется, чрез Монса. Государыня дала указ, камергер отписал к Остерману: «Сочинителе патент»; тот сочинил, препроводил к Монсу на рассмотрение, и тут же явил обычную осторожность: «Ежели оный [патент], — писал Остерман Монсу 7 августа 1724 г., — его величество изволит опробовать, то надобно его напечатать, ибо все патенты имеют быть печатные. Впрочем, вашему благородию доношу, что понеже, по указам и регламентам его императорского величества, на дворянство патенты определено давать из сената, то не изволите ль, ваше благородие, о помянутом лейб-кучере, что он во дворяне пожалован, сообщить прямо в сенат, дабы нам в сочинении таких патентов не учинить какой противности указам и регламентам, в чём я не безопасен».

Но как труслив и осмотрителен был Андрей Иванович Остерман, так, напротив того, самонадеян Виллим Иванович; пожалование лейб-кучера дворянством принадлежало к числу неважных для него операций; нет, он не затруднился вмешаться в дело первой важности — в «сочинение брачного союза единой из дщерей великого государя». Монс был ревностным ходатаем герцога Голштинского.

Герцог Голштинский Карл Фридрих прибыл из Германии в Ригу в начале 1721 года. Это был молодой человек двадцати одного года, слабого сложения, маленького роста, невзрачный и очень бедный; жертва северной войны, лишённый своих владений королём датским, герцог сохранил за собой только небольшую территорию с главным городом Килем. Между тем Пётр с исходом северной войны делался сильнейшим государем Европы, и вот ничтожный герцог в качестве бедного претендента, претендента, однако, с большими претензиями, является в Россию искать денег, связей, войска. Претендент на отнятые у него голштинские владения, претендент (в качестве племянника Карла XII) на шведский престол, Карл Фридрих искал защиты и помощи в Петре; а чтоб получить и то, и другое, он стал добиваться руки одной из дочерей государя. В год его приезда государевым дочерям Анне было тринадцать, Елизавете — одиннадцать лет. Гостя приняли хорошо; государь ласкал его, приглашал на все празднества, время от времени, особенно под весёлую минуту, являл знаки своего расположения; но дела герцога всё-таки не подвигались ни в отношении предполагаемого брака, ни в отношении его династических притязаний. Всё оканчивалось полуобещаниями. Пётр смотрел на него как на орудие, которое может при случае пригодиться, чтобы пригрозить кому-нибудь или запутать и затянуть какие-нибудь дипломатические вопросы. Дневник Берхгольца., без сомнения, вопреки желанию самого автора служит лучшим материалом для представления всей ничтожности голштинского претендента и для представления себе той жалкой роли, какая выдалась ему с 1721 по ноябрь месяц 1724 года.

Во всё это время Пётр с ним шутит, поит и спаивает его, и большею частью во всём этом просвечивает какое-то небрежное покровительство; а иногда он не только не церемонится с гостем, но и не обращает на него никакого внимания... Все (т. е., собственно, приближённые герцога) считают его женихом великой княжны, а дело ограничивается неловкими реверансами или этикетным целованием ручки. Вот, кажется, блеснул луч надежды и объявят их обручение. Не тут-то было; внезапно великих княжон увозят куда-нибудь, или герцога перестают звать во дворец за отъездом Петра, или по другим причинам. Герцог едва имеет средства к существованию, обрезывает содержание своих придворных, не знает как помочь пленным шведам, которых задабривает перед отправлением их в Швецию. Но на дары Петра много рассчитывать нечего. Они заключаются по большей части в красном яйце, подаренном в светлое воскресенье, или в присылке каких-нибудь продуктов натурой к обеду, за что надо отблагодарить, например, серенадой в именины Екатерины, для чего нужны деньги на музыкантов и проч. Нужда в деньгах и без того настоятельная, а тут вдруг сюрприз: царский приказ шить костюмы на всю свиту для предстоящего маскарада, или строить подмостки для каких-нибудь иллюминаций, или готовиться к немедленному отъезду в Москву. В награду за всё это герцог получает улыбку, или шуточку, или несколько стаканов вина из рук Екатерины и её дочерей: и как он и все его придворные радуются, какому предаются восторгу, если на него обращено хоть малейшее внимание! Чтоб вызвать его, герцог напрягает силы на перепойках в царских пирушках. Он совершенно спивается, и страсть к пьянству является главным пунктом его соприкосновения с русскими вельможами. Многочисленные свои досуги Карл наполняет или попойками, или пустейшими препровождениями времени, в которых проявляются нелепые вкусы тогдашних карикатурных и миниатюрных германских двориков, формальность и этикет, растворенные казарменностью. Он учреждает из своих придворных то форшнейдер-коллегию, то тост-коллегию, устав которой определяет мельчайшие подробности всякого ужина, то какое-то обыкновенное своё общество, где участвуют только избранные. Вдруг установляется им какой-нибудь орден «виноградной кисти», а через несколько времени — «тюльпана», или «девственности», и он с важностью жалует шутовские их знаки некоторым приближённым. Летом на даче герцог составляет из своей свиты войско, которое располагает в лагере и мучит ученьями, и иногда играет им в войну и т. п. Таковы были преимущественно... упражнения молодого человека, имевшего желание и даже шансы не только властвовать в Голштинии, но царствовать в Швеции или управлять Россией.