Чтение онлайн

При входе в собор духовный чин встретил Иоанна Васильевича со святой водой, после чего он занял своё обыкновенное место, но по окончании молебна митрополит возвёл его с обыкновенного места на чертожное, где он и занял царское сиденье. По правую сторону от него стали бояре, а по левой расположились соборные старцы.

После обмена благожелательными речами митрополит поднёс всё ещё великому князю венец с речением: «Прими, государь, высшую славу — венец царствия на главу свою, венец был на главе предка твоего Владимира Мономаха. Да процветёт от твоего корня величие всего твоего государства». Затем были возложены на Иоанна Васильевича, отныне уже царя, крест от животворящего древа, цепь и вручён ему скипетр. Держава введена в регалию венчания на царство только при венчании Бориса Годунова.

Вместе с нововенчанным ликовала и вся Москва. Отныне Москва — столица всей Руси и Царьград, откуда чуть не указы шли от патриархов, принуждён будет умерить свою гордость.

По возвращении во дворец среди раздвинувшейся и ликовавшей толпы, нововенчанный был на первых же ступенях крыльца осыпан князем Шуйским золотым дождём; поступком этим он надеялся загладить свои прегрешения, а их набралось достаточно, чтобы не утихал гнев царский. Верховая боярыня Турунтай-Пронская высыпала к ногам царя целую казну из золотых монет, но всё же Иоанн Васильевич ощутил наибольшее удовольствие, когда его встретила боярышня Анастасия Романовна дождём из хмеля и зерна. Она решилась на этот поступок по указанию полюбившей её верховой боярыни.

Торжество завершилось во дворце царским застольем, а для народа были поставлены бочки крепкой браги и сладкого мёда. Царский стол, за которым распорядитель не нашёл места для женского пола, ознаменовался тем, что поданного царю лебедя он приказал разделить на две половины, и одну из них доставить в дом князя Сицкого и там вручить, боярышне Анастасии Романовне. Блюдо велено было взять из Казённого Дома и при том не какое-нибудь, а изукрашенное яхонтами и лалами. Кроме того, из Казённого же Дома доставили боярышне рукомойник, осыпанный бирюзой, обладавшей, как было известно, особой силой возбуждать любовь в сердцах дев.

Общую радость Москвы не разделяли лишь Шуйские и Глинские. Они были низвергнутые с первой ступеньки трона. Беспрекословное самодержавие проявлялось теперь перед ними воочию в каждом поступке, в каждом движении зрачков Иоанна Васильевича. Ни одной крошки, ни одной птичьей лапки он не послал им из своего обеденного блюда, а бывало ли это прежде, когда он только велико княжил, а не царил? Нужно было подумать Шуйскому — не отъехать ли в вотчину, а Глинскому — не переселиться ли в Литву? Если что и останавливало их, так это заведомая скромность всего рода Захарьиных, не обнаруживавших ни малейшего намерения проскользнуть в узурпаторы и гонители всех, кто вздумал бы стать на их дороге. О боярышне Анастасии Романовне вся Москва в один голос твердила, как о царской невесте, пленившей жениха красотой тела и души. «Помимо красоты, — писали летописцы, — она отличалась целомудренностью, смирением, набожностью, чувствительностью, благостью и основательным умом».

После объявления Дум об избраннице Иоанн Васильевич поручил верховой боярыне побывать в усадьбе князя Сицкого и передать девице Анастасии Романовне приглашение царя переселиться вместе с мамой в верхнюю половину дворца. Однако верховую боярыню Собакину опередила верховая боярыня Турунтай-Пронская. Она передала маме, чтобы девица не соглашалась перейти во дворец: «Бог знает, что может случиться, а вот пусть он принародно признает её невестой, тогда другое дело, можно и наверх перейти». Поэтому, когда Собакина передала приглашение царя, то получила учтивый отказ.

Выслушав доклад неудавшейся свахи, царь пристукнул посохом, с которым уже не расставался, и заметил Собакиной, что ей следует отъехать в свою вотчину. На девицу же Анастасию Романовну он никакой обиды не почувствовал и даже приказал кому-то из постельничих: девица поступила по-умному; завтра наутро объявить принародно, что она моя избранница.

Наутро у ворот князя Сицкого загремели трубы и засверкали алебарды, извещавшие о прибытии царского посла. И действительно, верховая боярыня Турунтай-Пронская, сопровождаемая отрядом стрельцов и музыкантов, привезла в нескольких экипажах подарки девице Анастасии Романовне.

Открывавшая ларцы и коробья верховая боярыня пояснила с своей стороны, что невесте нельзя отказываться от даров царя-жениха. Что же касается до сорочек, то невесте обязательно нужно надеть их, не то Глинские и Собакины Бог весть что наскажут.

Невозможно было обозреть в одночасье или хотя бы и в неделю всё присланное царём. Много коробов остались невскрытыми до свободного времени. Впрочем, мама заметила и поспешила открыть коробочки с румянами и белилами. Они были тонкие, лучшего иноземного качества и уж, разумеется, не об них говорил англичанин Коллинс, будто румяна русских женщин похожи на краски из вохры и белил, которыми в Англии красят дома. Были тут и чернота для зубов, мушки для оттенения белизны и выразительности лица.

Анастасия Романовна отказалась рассматривать эту заморскую косметику. Она только мельком взглянула на раскрытые ларцы с драгоценными камнями. Дары азиатских ханов и европейских королей поступали обыкновенно в великокняжескую казну, которая теперь и выдала для украшения избранницы бирюзинки в волоский орех, изумруды и чуть ли не в палец длиной аметисты, аквамарины, гелиотропы и целые ковши жемчужин.

Самое важное слово боярыня приберегла напоследок: «Царь просит свою избранницу облечься в присланные им уборы и пожаловать в них в церковь к брачному венцу».

Теперь мама отвесила своей ровне княгине Турунтай сердечный и низкий поклон.

Много было потрачено стараний и мамы, и всех домашних рукодельниц, чтобы царская невеста выглядела на славу. Общее сожаление было только одно: не захотела Анастасия Романовна ни зубы чернить, ни румяниться. Мелюзга работной палаты заучила и даже рискнула пропеть вполголоса:

Сколько бы зависти ни накипало у шептуний-боярынь, а всё же и они признавали, что у избранницы брови колесом проведены, а ясные очи, как у сокола... Только щёчки у неё не были, как певали девицы, что твои аленькие цветочки», но все поражались пышностью и блеском её кос. Шептуньи-боярыни, разумеется, не признавали, что девица как бы заглушала своей природной красотой их искусственную красоту. На что уж мама и та не осилила своё дитятко и только слезами да крестами проводила её на трудный путь царицы.

Невеста хорошо помнила наставление мамы: покорно уступить жениху первый шаг на подвенечный коврик; так она и сделала. Но к её немалому огорчению, она заметила при этом пытливый и недоумевающий взгляд жениха. Казалось, что он спрашивал самого себя: «не подменили ли ему невесту? Правда, она ангельски привлекательна, но на её личике нет ни кровинки. Будет ли плодородна? Не повторилась бы история с первой супругой его родителя?»

Однако, когда хор торжествующе огласил своды храма, а вокруг расположились друзья дома князя Сицкого, румянец невесты быстро украсил её щёки и захватил даже кончики ушей. Новый пытливый взгляд жениха вроде бы успокоил его. Теперь такой красоты и во всей Москве не найти и на показ.