Чтение онлайн

— Приму к сведению, — откликается Дзержинский. — Ну, а второй принципиальный вопрос?

— Нужно исходить из того, что группа, вывозившая ценности на зарубежные счета, действует и сейчас… — председатель ОГПУ тут же перебивает меня:

— У вас есть основания так считать?

— Есть, — уверенно заявляю в ответ. — И единственный способ раскрыть эту группу, как мне представляется — провести тщательнейшую проверку всех лиц, причастных к работе с золотовалютными ценностями там, где расходование соответствующих фондов по объективным причинам сопряжено со слабой степенью контроля. Мне известно несколько таких фондов. Во-первых, это фонды Коминтерна. Слишком много свидетельств, что эти фонды часто используются не по назначению. Во-вторых, это фонды Особого валютного отдела Наркомфина, который занимается операциями на «черной бирже» и нелегальными операциями на зарубежных биржах. И, в-третьих, это фонды, которые создаются ОГПУ и, не исключаю, так же и РУ РККА путем реализации за рубежом конфискованных ценностей. Те крайне подозрительный и нелепые методы, к которым прибегал Михаил Александрович Лурье для реализации бриллиантов в Берлине, не могут не натолкнуть на подобные мысли.

Дзержинский явно раздражен тем, что я лезу во внутренние дела его ведомства, и приходится немножко подсластить пилюлю:

— Впрочем, не исключаю, что фигура «жадного и неразборчивого в средствах» Лурье — всего лишь ширма для какой-то совсем другой операции. Тогда мои подозрения отпадают. Но, все-таки, даже и в этом случае — работа слишком топорная, а часть ценностей может уплыть на сторону, — недовольно качаю головой.

— А почему вы сообщаете о делах 1920 года только сейчас? — «соскакивает» Феликс Эдмундович со щекотливой темы.

— Тогда, во время стычки с бандитами, я заработал серьезную контузию. Револьверная пуля ударила в голову — по касательной, но мне и этого хватило. Очнулся лишь на короткое время, и едва смог разобрать обрывки разговора. Кроме того, после контузии было плохо с памятью, и по горячим следам вспомнить почти ничего не удалось. А сейчас, в самом конце военных сборов в 48-й дивизии, услышал, как красноармейцы песню поют — ту же самую, что пели в тот день, и как будто сорвалось что — воспоминания стали всплывать одно за другим.

— Так, так… И все-таки, Виктор Валентинович, — с нажимом говорит Дзержинский, — что заставляет вас полагать, будто группа валютчиков продолжает действовать?

Да, в хватке ему не откажешь. Ничего не упускает.

— Дело в том, что у меня имеется и еще один стимул, чтобы получше вспомнить ту давнюю историю. На меня идет охота. Вы думаете, мне очень улыбается уже целый год каждый день с собой пистолет таскать и думать: а не вылетит ли вот из этого или из того темного переулка пуля? Очень хотелось понять — из-за чего такая напасть. Теперь понял. Вот только охотники сменились. От прежних при удаче я сам мог отбиться. А нынешних я даже обнаружить не могу.

— Не можете? — Феликс Эдмундович едва заметно, почти одними только глазами, улыбается. — Так у страха глаза велики. Фантазия разыгралась, а?

— Две перестрелки и ножевое ранение — фантазия? — с возмущением реагирую на его предположение. — Да и не грохнули меня до сих пор только потому, что, похоже, я им живой нужен. Другое дело, что сейчас слежка вдруг стала вестись на хорошем профессиональном уровне, и стоит мне заподозрить в ком-то топтуна, как он тут же исчезает, — про то, что это подозрения Лиды, и про нее саму предпочитаю умолчать. — Если бы такое было один раз, можно было бы списать на разыгравшуюся фантазию. Но — увы! Дело серьезное.

— Да, назадавали вы нам задачек, Виктор Валентинович, — сейчас передо мной снова сидит измотанный работой, донельзя усталый человек. — Будем разбираться.

Пожав протянутую на прощание руку, я покидаю кабинет, и только тогда начинаю ощущать, как я сам измотан. В коридоре, у дверей приемной вижу Лиду, молча подпирающую стену.

— Давно меня ждешь? — обеспокоенно спрашиваю ее.

— Не больше часа, — беспечно бросает она.

— Могла бы и домой пойти…

— И не мечтай! А тебя кто проводит?

Вот, дождался! Не я девушку домой провожать буду, а она меня!

— Чекистка ты моя милая, — пытаюсь ее успокоить, — да ведь, считай, закончилось все. Теперь это дело целиком перешло в руки Феликса Эдмундовича.

— Бандитам ты тоже об этом сообщил? — язвительно буркнула она.

Усмехнувшись, обнимаю ее за плечи и целую. А чего стесняться? В одиннадцатом часу вечера в здании уже почти ни души. Так, приобняв ее за плечи, и спускаюсь вместе с ней в вестибюль…

Для Дзержинского рабочий день отнюдь еще не кончился. После нескольких минут раздумий он взялся за телефон. Один разговор, второй, третий. Затем он позвонил заместителю Менжинского. Надо было проверить одно предположение…

— Извините Генрих Григорьевич, что беспокою так поздно.

— Ничего, Феликс Эдмундович, я же понимаю, что без дела не стали бы беспокоить.

— Вы не знаете случайно, кто приказал установить наблюдение за Осецким, Виктором Валентиновичем?

— Знаю, — тут же ответил его собеседник, — это Агранов отдал распоряжение.

— А в связи с чем?

— К нему поступила оперативная информация о странных контактах Осецкого в связи с подозрительными операциями, затрагивающими валютные фонды. — Ягода знал, о чем говорил. Ведь он сам и надиктовал примерное содержание «анонимного сигнала», который должен был поступить Агранову и стать предлогом для оперативной разработки Осецкого.

— Но почему этим занимается Секретный отдел, а не Экономическое управление? — со строгостью в голосе спросил Дзержинский.

— По словам Агранова, в одной или двух перехваченных шифровках РОВСа упоминался Осецкий как чекист. Ведь в него даже пытались стрелять какие-то беляки в Лондоне, летом 1923 года, — пояснил Ягода. — Вот потому дело и взял себе СО. — Тут Ягода был спокоен. Упомянутые перехваты даже не надо было изобретать. Они были самыми настоящими.

— Как чекист? — переспросил председатель ОГПУ с ноткой удивления. — Но ведь Осецкий ни в ЧК, ни в ГПУ ни дня не служил.

— Да, темное дело, — согласился Ягода. — Вот Агранов и копается.

— Хорошо. Наблюдение продолжайте. И глядите там в оба! Учтите — он мне нужен целым и невредимым! До свидания, — и Дзержинский повесил трубку, крутанув рычажок отбоя.

Настал Черед Генриха Григорьевича хвататься за телефон:

— Яков Саулович! Срочно снимай обе засады- и с Левшинского, и с Гнездниковского! Агентов наружного наблюдения отзывать пока не надо.

— Что случилось-то? — сонным голосом поинтересовался Агранов. — Какие засады?

— На Осецкого! — зло буркнул Ягода. «Во что втянули меня эти шаромыжники?» — зло подумал он. — «И я хорош — купился на их посулы!». Ягода немного лукавил — никто его не втягивал. Он уже давно сам втянулся по уши в неблаговидные дела, и уже не мог отказать в просьбе тем людям, с которыми был повязан.

— Что за спешка? Да и поздно уже. Не успеть, — флегматично отбрехивался заместитель начальника Секретного отдела.