Чтение онлайн

В понедельник, накануне праздника 1 Мая, выходя из дома на работу, здороваюсь с нашим дворником Мусой (кстати, вполне возможно, что это именно его свисток спугнул прошедшей осенью напавших на меня гопников):

– С добрым утром, Муса!

– И вам доброго утра, Виктор Валентинович! – кивает дворник.

– В честь наступающего праздника трудящихся держи-ка для своих детишек. – И я протягиваю ему коробку шоколадных конфет, произведенных бывшим товариществом «Эйнемъ», которое теперь гордо изображает на своих изделиях размашистую надпись «Красный Октябрь». Муса даром что заметно моложе меня, а детей у него уже четверо. Впрочем, и для самого Мусы есть небольшой подарочек – за ленту, которой перевязана коробка, засунут весело поблескивающий золотой червонец.

– Благодарствуем, – степенно отвечает дворник. – Ну совсем как на Рождество в прежние времена!

Интересно, откуда он так хорошо прежние времена помнит, если он много моложе меня? Из потомственных дворников, что ли?

На следующий день вместе со всей партячейкой наркомата иду в колонне первомайской демонстрации. Тут еще далеко до утвердившейся позднее обязаловки, и большинство полно искреннего энтузиазма. Народ вокруг весел, настроение приподнятое, много смеха и улыбок. И конечно, море красных флагов, транспарантов, неизменные в те времена чучела, символизирующие классовых врагов и мировую буржуазию…

Воскресенские ворота и часовня Иверской Божьей Матери на въезде на Красную площадь между Историческим музеем и Московской Думой еще не снесены, однако облик самой Красной площади уже начинает меняться. Напротив памятника Минину и Пожарскому, немного отступя от кремлевской стены, уже почти закончено возведение временного деревянного Мавзолея В. И. Ленина по проекту архитектора Щусева. Я, кстати, был немало удивлен, когда узнал, что в числе горячих сторонников сооружения этого Мавзолея, несмотря на протесты жены и сестры покойного, оказался Леонид Борисович Красин. Я еще понимаю Григория Зиновьева, предложившего переименовать свою партийную вотчину, Петроград, в Ленинград, – тот всегда желал примазаться к славе Владимира Ильича, изображая из себя его самого верного ученика. Но Красин! Видимо, конъюнктурные соображения не обошли стороной и его.

Между всеми делами, заботами и праздниками не забываю и о физической форме, продолжая время от времени наведываться в спортзал на Цветном бульваре. Несмотря на очевидную пользу от таких занятий, вечерние прогулки по Цветному бульвару оставляют удручающее впечатление. Не случайно в этом же году в журнале «Красный перец» было напечатано стихотворение Маяковского «На помощь!»:

Не скажу, что все это было для меня внове. Видывал я этакое и в прежнем времени – и в Москве, и в Афинах, и в Амстердаме… Да и здесь, на Тверском бульваре, – тоже. Но столь бьющей в глаза безысходности мне раньше наблюдать не приходилось. Экономику из руин поднять проще и быстрее, чем справиться вот с таким наследием разрухи. И на всю эту публику взирают со скорбными лицами два монумента: у самой Трубной площади – скульптура «Мыслитель», а шагах в двухстах за ним – памятник Ф. М. Достоевскому, изображающий писателя в арестантском рубище. Обе скульптуры – работы Меркурьева, и обе потом переехали с Цветного бульвара. «Мыслитель» – на могилу Меркурьева, а Достоевский – во двор собственного дома…

Я еще острее почувствовал в этот момент, что такое человеческая цена исторических сдвигов. Историю не остановишь, да и ни к чему это делать, потому что за попытки притормозить историю придется, вполне возможно, заплатить гораздо более страшную цену. А вот сделать все от меня зависящее, чтобы как можно меньше людей оказалось в роли щепок в историческом водовороте, – нужно. Раз уж я попал сюда – буду делать, что считаю необходимым. Однако удастся ли задуманное?..

Несмотря на возросшую нагрузку в наркомате из-за ухода в марте заместителя наркома Фрумкина в Наркомфин, не перестаю напряженно обдумывать свои следующие ходы в политической игре. Впрочем, замнаркома меня все же не сделали, назначили только и. о. Когда Леонид Борисович Красин во время своего короткого набега в наркомат из Франции, где он подрабатывал полпредом, вызвал меня к себе, пришлось выслушать из его уст буквально следующее:

– Тебя, Виктор, по твоим деловым качествам впору бы начальником Контрольно-ревизионного управления ставить. Но я же тебя знаю – ты ведь тут же успеешь испортить отношения с массой влиятельных людей и, что еще серьезнее, с их покровителями в Кремле. Поэтому я тебя даже замнаркома утвердить не могу. Побудешь и. о., не обижайся.

Осталось лишь мысленно развести руками.

В общем, думал я, думал – и решил, что мною упущена международная политика. А ведь именно сейчас под нее закладывается такой подкоп, который в будущем будет способен обвалить очень и очень многое. Я вспомнил пресловутый тезис о «социал-фашизме». И задумал ни много ни мало – противопоставить автору этого тезиса Григорию Зиновьеву тяжелую артиллерию в лице товарища Сталина. Мало ли, что Сталин сам напрямую заявлял, будто социал-демократия объективно есть левое крыло фашизма! Есть шанс, что при обострении отношений с Зиновьевым Иосиф Виссарионович будет рад ухватиться за возможность повернуть этот тезис против главы Коминтерна – чтобы тот не слишком зазнавался. Ну а я в этом малость помогу.

Причем сделать это надо не только до начала V Конгресса Коминтерна, но и до начала XIII съезда РКП(б). На съезд Сталин должен прийти с уже оформившимся подозрением, что Зиновьев хочет превратить Коминтерн в свою крепость для борьбы за перехват власти в партии.

Ну вот – не успел разделаться с одной пишущей машинкой, как уже надо искать следующую! Но не на Сухаревке. Второй раз фокуса с покупкой и последующим утоплением повторять не собираюсь. Слишком уж чувство страха гнетет.

Поэтому, заявившись в наркомат, первым делом отправляюсь к завхозу. Дело-то ведь такое, что секретаря не пошлешь. Машинок не хватает, особенно с английским шрифтом. С немецким еще есть несколько штук работающих, а с английским – всего одна, в канцелярии наркома, да, по слухам, еще новый замнаркома, Аванесов, где-то себе раздобыл (не иначе по линии ВЧК-ОГПУ, где он до того работал).

Так что захожу сам лично к завхозу в подсобку и интересуюсь:

– А что, Михеич, много у нас неисправных машинок на складе?

– Лежат, есть-пить не просят… – флегматично тянет Михеич, искоса посматривая на меня: мол, ты надо мной не начальство, не ревизия и не РКИ, чего тебе от меня надо и какой тут твой интерес?

– Так чего же не чиним? – продолжаю я, хотя прекрасно знаю, что мастеров почти что нет, а те из частников, кто способен пишущую машинку из разбитого вдребезги хлама поднять, по госрасценкам работать не будут.

– Кому чинить-то? – ожидаемо откликается завхоз.

– Хоть бы и мне, – огорошиваю Михеича неожиданным заявлением. – Я ведь по заграницам не на курортах жизнь проживал, за всякую работу браться приходилось. Вот и в точной механике кое-что смыслю.

Михеич быстро схватывает суть дела и тут же выступает с контрпредложением:

– Только не думай, Виктор Валентинович, что я тебе ломаную машинку спишу, ты ее починишь и себе заберешь! Так дело не пойдет. Хочешь – чини, я препятствовать не буду, да как починишь, мы ее, как исправную, по балансу честь по чести проведем. Одно могу обещать – закрепим за твоим отделом.